Нелюбим
Шрифт:
Похоже, все-таки, он не слишком был рад увиденному. Тант, отвернувшись, смотрел на противоположную сторону дороги.
– Что ты там увидел? – спросил Альвин. – Туда тоже шарахнуло?
– Нет, но, по записям, с дома напротив во время той заварушки упал балкон.
– Ну, на этом-то доме все балконы целы, да и построен он, судя по всему, не так уж давно.
– Верно, одна из примет не сработала, исчезла. К сожалению.
– Зато самая главная сохранилась, – заключил Альвин. – Ты, смотрю, опять недоволен?
– Не знаю я… – протянул Тант. – Чему радоваться? Ясней и понятней
Друзья еще раз тщательно осмотрели дом. Он и в самом деле походил на соседние, но, в отличие от них, на первом его этаже размешались две мастерские. Стеклянная вывеска над одной гласила:
МАСТЕРСКАЯ
ПО
ГОЛОВНЫМ УБОРАМ И
ЦВЕТАМ
В окне второй была выставлена табличка:
ПРИНИМАЕМ ЗАКАЗЫ
НА ИЗГОТОВЛЕНИЕ
ПЛИССЕ, ГОФРЕ И ПЕРФОРАЦИИ
– Что еще за перфорация? – спросил Тант. – Что это такое?
Альвин вместо ответа надул губы и выпучил глаза, то есть придал знающее выражение лицу, издал подходящий моменту, как ему думалось, утробный звук, и предположил:
– У-у-у-умда. Должно быть, какие-то женские штучки?
– Понятно, – сообразил Тант. И покрутил ладонью с растопыренными пальцами. – Что-нибудь такое, да?
Они обогнули угол, собираясь осмотреть дом со всех сторон, и неожиданно наткнулись на человека. Тот лежал на снегу, спиной к ветру, поджав ноги и натянув воротник худого пальтишка на голову, и не подавал признаков жизни. Снег вокруг него был девственно чист, видимо, поземка очень старалась загладить следы. А также, она намела небольшой сугроб с наветренной стороны. По всему выходило, что человек лежал уже давно.
– Ух ты! Что с ним такое?! – воскликнули друзья почти одновременно. – Надо помочь!
Альвин нагнулся.
– Эй, гражданин! – потряс он за плечо лежавшего. Гражданин в ответ икнул, засучил ногами и высказался как-то совсем непонятно и даже нечленораздельно.
– Фу, надо же так набраться! – изумился Тант. – Но жив! А я думал, он того. Готов.
– Жизнь продолжается, – поддержал друга Альвин. – Хоть и зима. И это радует, вселяет надежду и уверенность.
– Ишь ты, уверенность, – не согласился Тант. – Он же замерзнет, хорек эдакий. Давай-ка, его хоть в подъезд затащим.
Они подхватили гражданина подмышки и, несмотря на протесты с его стороны и активное противодействие, выражавшееся в брыкании ногами и словесном отпоре, отволокли его в ближайший подъезд, где и положили на батарею парового отопления.
– Вот, пусть здесь полежит, – подытожил спасательную операцию Тант. – Люди, сказывают, годами на трубах живут.
– Да уж, – отозвался Альвин. – И дом, кстати, крепче запомним, в другой раз сразу найдем.
– Ну, что дальше-то делать будешь? – спросил он друга, когда они вернулись на площадь Сальви.
– Не знаю еще, – пожал плечами Тант. – Надо подумать. Если кто-то уже за меня не подумал.
– В каком смысле?
– В прямом. Приду домой, а там… Новость какая-то. Вот и придется в соответствии с новой вводной действовать.
– Ой, не
– Сам не хочу, слушай!
– Жаль, что ничем конкретным помочь не могу, – вздохнул Альвин. – Для меня все это, понимаешь ли, как-то непривычно, потому плохо усваивается. Не доходит. Следы вижу, кое-что сходится с твоими рассказами, а все равно верится в них с трудом. Такой я человек, наверное. Да ты и сам, как погляжу, не слишком в этом плане устойчив. То в жар, то в холод тебя бросает, то ты радуешься и горишь своей идеей, то в апатии, и неизвестно о чем думаешь. До сих пор не пойму, что влечет тебя в этой истории? Только лишь журналистика? Нет? Тогда почему так глубоко переживаешь? Неужели веришь на все сто процентов?
– Верю! Верю, хотя толком сам не разберусь, во что. Но не в чудеса, не в сказку, не в потусторонние силы. Верю в жизнь, в существование Ники, в неизвестное и неизведанное. Знаю, что существует где-то Лалелла, странная и страшная, и кто-то может стать ее очередной жертвой. Оттого еще переживаю, что не могу до нее добраться. А что до апатии… Знаешь, тяжесть какая-то появляется порой. Вот только было ощущение полета – и вдруг пропало, и состояние такое, будто со всего маху шлепнулся на землю, и не слишком удачно, на бугры и камни. Переживаю, что недопонял, недодумал, недочувствовал – потому и не знаю, куда идти дальше. Не знаю…
С тем друзья и расстались. Первым сел в свой троллейбус Альвин. Машина его ушла, но долго еще над головой Танта в морозном сумраке позвякивали медные провода, и чудилось ему, что это доносится звон бубенцов далекой и потому невидимой тройки. В той тройке, он знал, в одной упряжке два белых и один вороной. Тройка скоро покажется из-за поворота, возница резко осадит коней подле него. Он сядет в сани, набросит медвежий полог, и тройка помчит… Куда? Скажет ли кто ему, наконец, куда мчит эта тройка? Ах, как же надоело трястись на попутных, на подогнанном кем-то транспорте да в неизвестном направлении! Хочется, в конце концов, самому выбирать и транспорт, и дорогу.
Право выбора есть у каждого, не правда ли? Так дайте же им воспользоваться!
.10.
Все дело в шапке
Между тем, как-то незаметно, за бытовой текучкой, прошло еще несколько драгоценных отпускных дней, которые он планировал использовать с максимальной пользой для своего поиска. Но дело не двигалось. Тант то занимался всякой мелочевкой, то томился от безделья, не зная, чем себя занять, на что решиться. И в том и в другом случае он обманывал себя, будто чего-то ждет, что как только это что-то произойдет, он сразу же бросится действовать. Но дни проходили впустую, можно сказать, умирали у него на глазах, и с уходом каждого все острей становилось чувство безнадежности. Оба мира, казалось, забыли о его существовании, не подавали о себе известий, и если бы не кольцо на пальце, Тант давно б решил, что все ему лишь пригрезилось. Но ведь нет, было, было! И, будто грозовое облако, росло и наливалось в нем упорство. Нужен был лишь магический пинок, чтобы он сорвался с места и взялся за дело, – и он его получил.