Нелюбим
Шрифт:
– И что, до сих пор требует? – поинтересовался Тант.
– Нет, теперь больше не требует, – интонацией секретарь давала почувствовать свое особое место в красном углу. – Как и всякий человек, он имеет право на отдых. Но предупредил, чтобы вы непременно были у него завтра в девять. В девять утра, если вы не поняли.
– А по какому вопросу?
– Вот этого, коллега, он мне не сообщил.
– Жаль, – сокрушился Тант. – А ведь мог бы удовлетворить наше с вами любопытство. Ну, тогда до утра, коллега.
И повесил трубку, не обратив внимания на то, что секретарь на другом конце провода продолжала высказываться по поводу.
На стойке фыркал, бормотал о чем-то, сопел и пускал пар кофейный аппарат.
– Двойной, пожалуйста, – попросил у него Тант. –
.9.
Улица Ратуши
Дома он первым делом забрался под душ. Упругие струи массировали тело, напитывали его теплом и энергией. Когда Тант почувствовал, что согрелся достаточно, до состояния сонной одури, он стал медленно выкручивать влево кран холодной воды. Наконец, в висках застучало от смены температуры, сердце заработало в нужном ритме, и организм ощутил наплыв бодрости. Да просто взрыв адреналина! Уф! Долго такое терпеть невозможно! Но он помедлил еще мгновение, потом выскочил из-под воды и принялся с жаром растираться полотенцем.
Что делать дальше, спрашивал он себя? Надо только понять, надо сообразить, настраивал он себя, забираясь в постель и отчаливая на ней, как на плоту, по тихой реке сна, под монотонные, привычные звуки квартиры, все рельефней выступавшие на передний план. Звуки легко и естественно проникали в ткань сна. Ему казалось, что ходики больше не висят на месте, а расхаживают из угла в угол, запинаясь о мебель, задумавшись о том же, о чем и он, а из кухни за стеной вторит им глубокомысленным пофыркиванием холодильник. Что делать, вопрошали они, что делать? И отвечали: думай! Думай!
Ему приснился сон. Странный и неожиданный, как рисунок на асфальте.
Ему привиделась странная, по виду – мертвая страна, а в самом сердце ее город, в котором вовсе не было живых людей. Дома там стояли покинутыми призраками на пустынных улицах, а на пустой детской площадке раскачивались пустые качели. Качели дергались, содрогались и скрипели всем своим тощим туловищем, жалея о былом веселье, повествуя тоскливым скрипом о страшных и разрушительных событиях, пронесшихся над покинутой страной. Танту казалось, что он должен понимать этот странный язык скрипов. Он был уверен, что знал его когда-то, да почему-то забыл, и вот теперь вслушивался в него, старался разобрать очень важные, нужные слова. И да, до него доходил смысл отдельных терминов и целых фраз, но всей сути рассказа он, как ни старался, уловить не мог. Он мучился, он боялся пошевелиться, все вслушивался и вслушивался с неослабным вниманием, поскольку не сомневался, от того, что он поймет сейчас, зависит его дальнейшая судьба. И мнилось ему, что еще немного усилия, немного старания, и смысл будет схвачен, однако, наступило утро, а понимание так и не пришло. Проснувшись, он против обыкновения не забыл сон, а долго лежал с открытыми глазами, не вставая, и все прокручивал его в голове, как закольцованную кинопленку. Тогда он подумал, что точно также кружится вокруг тайны Ники, только верного направления, чтобы войти в этот заколдованный круг, найти пока не может. Но найдет обязательно, тем более что чувствовал – что-то назревает. Такое странное чувство возникло у него после ночного сна. Пока не понятно было, что, событие или откровение грядет, но что его усилия не останутся без ответа, в этом он не сомневался. С этой мыслью и отправился на работу.
В назначенное время, то есть в девять часов утра, он предстал перед Редактором.
– Что с тобой происходит? – спросил тот, едва Таит вступил на порог. – Хоть убей, но не могу понять я этого. Он подхватил со стола стопку листков и помахал ими перед лицом юноши. – Вот твоя продукция творческая, так сказать, за последние недели. Если бы ты когда-то с этим пришел наниматься, я не взял бы тебя на работу. Ну, совершенная ерунда, форменный отстой! Что, произошла выработка, таланта? Ты внезапно лишился способностей? Так нет ведь, я в это не верю. Талант, он от Бога, он или есть, или его нет, пропасть он не может. А вот голова может быть забита чем-нибудь непотребным, например, опилками,
Тант смотрел на массивный нос Редактора, на который с высоко открытого лба из переплетения редких вьющихся волос скатывались крупные капли пота, – в редакции по обыкновению жарко топили – и думал о том, что он неплохой в сущности человек, и всегда хорошо к нему относился. И будет жаль, если вдруг его отношение изменится. Тут же с удивлением отметил, что такой поворот событий, пожалуй, его не слишком заденет. Просто ужасно равнодушен он, как выяснилось, был в настоящий момент и к работе, и к своей судьбе в редакции, – как и ко всему, что не относилось к Нике. С чего бы это, подумал он? Нельзя же принимать все так близко к сердцу.
А почему, собственно, не принимать? Сердце не проведешь, оно тоже не обманет.
– Да, пожалуй, – ответил он на последний вопрос Редактора. – Не то, чтобы неприятности, но… Такое…
– Можно все же узнать подробней, в чем дело? Или это личное?
– Пожалуй, личное…
Редактор грустно посмотрел на него усталыми серыми глазами. Умными, заметим, глазами.
– Что ж, тогда ладно. Мы все однажды, – а кто-то и чаще, чем однажды – проходим через это.
Он был по-своему мудр, старый Редактор, но и он не мог даже предположить, что происходит с Тантом на самом деле, и потому думал о другом, о другом… Он выбрался из-за массивного и неуклюжего, как куб для кипячения воды, стола и принялся вышагивать, несколько карикатурно, взад-вперед по ковровой дорожке, приросшей к полу наискосок от куба к двери. При этом он склонил голову долу и, откинув полы пиджака, точно прищепками, уцепился пальцами обеих рук за карманы жилетки. Он думал.
– А ты сможешь, скажем, перестроиться? – спросил он внезапно, остановившись перед Тантом. – Перетерпеть? Отстраниться?
Тот неопределенно пожал плечами.
– Полагаю, тебе бы пошло на пользу – отвлечься. Или развлечься. Что скажешь?
Тот же жест.
– Может, тебе помощь нужна?
– Н-нет… Какая помощь? Нет, спасибо.
Редактор снова опустил голову и продолжил ходьбу. Он сделал еще с пяток ходок туда-сюда, и вновь остановился на прежней позиции перед Тантом.
– Хорошо, – выговорил он слово, словно вырвал себе зуб. – Как это ни трудно для нас именно сейчас, я, пожалуй, отпущу тебя в отпуск. Просто этого, – он кивнул головой в сторону стола, – понимаешь, больше терпеть нельзя. Согласен? Недели хватит? – Тант, не скрывая удивления и некоторого облегчения, закивал головой в свою очередь. – Тогда все, оформляйся. И очень прошу тебя, уладь за неделю свои дела, будет жаль терять такого… сотрудника.
Так, нежданно-негаданно, оказался Тант в отпуске. Он давно, еще с прошлого года, мечтал об этой призрачной свободе, но строил все планы на конец лета, не раньше, а тут – самая середина зимы. Неделя, да. И все же, отпуск был очень кстати. Он был – как спасенье, в эту пору душевной его замятни. В свободные дни он сможет многое сделать, вопрос прежний – с чего начать?
Оказавшись дома, он начал с того, что написал письмо матери.
«Милая моя мама, – писал он. – Совсем неожиданно я оказался в отпуске. Все случилось вдруг и не так, как хотелось. Мне ужасно жаль, но неотложные дела задерживают меня в Сальви. Быть может, нам не удастся свидеться в этот раз. Но ты не переживай, не волнуйся, у меня все прекрасно, чего и тебе желаю…»
Написал письмо и подумал: что же все-таки у него прекрасно? Прикинул и так, и эдак, и получалось, что никаких неприятностей, а все одно нехорошо. Не было на душе спокойствия, чувства незыблемости мира не было. А, наоборот, не отпускало предчувствие грядущих перемен. И, подумалось, что можно бы попытаться забыть все, наверное, да вот только не забывается ничего, не идет из головы. И в душе, похоже, пустила корни странная девушка Ника. Он усмехнулся: да, это точно, странные девушки окружали его в последнее время. Лалелла, теперь вот Ника. Может, он сам их таких приманивает?