Нефор

Гранжи Женя

Гарик утвердительно кивнул и выклубил тучу дыма.

– Ну вот. Понимаешь, групп-то там много, но все – говно.

Марк внушительно помолчал, выжидая понимающую реакцию.

– Вообще все?

– Девяносто девять процентов. Говнари там дворовые, трёхаккордные.

Наумов вообще глубоко презирал эти три аккорда и сильно оскорблялся, когда при нём брали ре-минор сразу за минорным ля.

– Врубаешься? Там ремесленников – полные клубы. Талантливого музыканта – помазанника Божьего – там просто невозможно заметить, он тонет

в этих девяносто девяти.

Он затушил сигарету и тут же прикурил следующую.

– Понимаешь, к чему веду?

– Догадываюсь. Я тоже должен был родиться не здесь.

– Твои попытки ещё впереди, – обнадёжил Наумов. – И панкуху ты рубить будешь не всегда.

– Ты уверен?

– Уверен. Если и будешь, то только за бабло. Что вряд ли, конечно…

– Это ещё почему? – напрягся Гарик.

– Потому что человек, играющий панк-рок в тридцать лет, – он либо болен, либо хорошо этим зарабатывает. В общем, твои попытки ещё будут. А мои, похоже, уже всё.

– Ты поэтому такой гружёный?

– Поэтому тоже. Но это фигня. Вот я зашёл сегодня на сейшне в туалет, и слышу – вы толпой в зале орёте. А мне туда даже не захотелось. Вот что самое хреновое: не штырит. Вот оно и накатило. Вот так зайдёшь поссать…

Он оборвался и посмотрел на Катю. Она шумела водой и не реагировала. Марк перешёл на шёпот:

– Вот так стоишь с членом в руках и понимаешь, что это всё, что у тебя, собственно, и есть. Это твой пожизненный «Оскар» – им только и размахивать.

– Но ты же пишешь, – посочувствовал Гарик. – Может, не всё ещё и…

– А-а-а! – отмахнулся Наумов. – Это всё по инерции. Ты же пишешь не потому что это кому-то нужно. Это талант. Он, сука, всю жизнь тебе переломает. Был бы, там… сантехником, или электриком. Понимаешь? По призванию. Каждый день твой талант признавали бы. Хоть в Купчино, хоть в Градске. А писать – это… Чушь это всё. Талант – это наказание. Сидит в тебе, падла, раком и терзает, грызёт каждый день.

– Раком? – не понял Гарик.

– Да, раком. Каждая строчка, каждая нота – опухоль. Зреет, болит, ноет, спать не даёт. Изнываешь, мучаешься. Пока не запишешь её – на диктофон, там, или в книжку записную – ходишь и болеешь, спишь через раз. Записал, из себя вырвал, – и легче. Только ненадолго. И потом всё по новой. Вот и режешь себя постоянно. – Он кивнул на бутылку. – Только химиотерапия помогает.

Гарик разлил по стаканам остатки. Выпив, похлопал себя по карманам:

– Блин, сигарет забыли взять.

– Да кури мои, у меня пока есть.

Гарик прикурил и затряс пальцем:

– А я в призвание верю. Ты как-то больно уничижительно про сантехника… У каждого есть талант – да. И мера таланта, само собой, разная бывает. Но это не всё. Есть ещё призвание.

– Так я и не спорю. О том и говорю.

– Погоди, я о другом. Я эту мысль давно вывел. Люди, по своему призванию, делятся на два типа. Ты сейчас говоришь про талантливых и бесталанных.

А по-моему, старая твоя мысль вернее была: есть те, кто обеспечивает будущее количественно – продолжатели рода, и есть улучшатели – которые обеспечивают качество этого будущего. И то, и другое – важно. Причём, одинаково важно. И в каждом человеке… в тебе, кстати, тоже, – он ковырнул пальцем воздух, – оба этих начала присутствуют. Здесь уже вопрос твоей свободы. Свободы выбора. Выбираешь семью – жертвуешь творчеством, самореализацией. Ты вот выбрал наоборот. Может, была бы у тебя жена, ты бы себя сейчас так погано не ощущал.

Наумов грустно вынул из-под стола вторую бутылку портвейна и стал задумчиво колупать её ножом.

– Хотя талант необходим и там, и там, – продолжал Гарик. – Тем более – он вскинул указательный палец – в вопросах личных. Так-то.

– Хочешь сказать, я ошибся?

Наумову никак не давалась пробка и он начал раздражённо кряхтеть.

– Хочу сказать, что все ошибаются. Это сложно. Ты, конечно, не ошибся. Но мне кажется, что для тебя это как раз плохо.

– Почему? – повернула вдруг голову Катя.

Гарик изумился:

– Потому что ему теперь плохо. Если человек лишённый таланта ошибается в выборе и начинает творить, то на выходе, разумеется, получается полнейшая хрень. Но от этого никто кроме него самого не страдает. Хотя и это – совсем не обязательно.

Гарик уронил пепел на стол и ткнул пальцем в сторону коридора:

– Вон, Дуст! Писать не умеет, но пишет. И петь не умеет, а поёт. У нормальных людей от его пения кровь из ушей льётся, а ему по барабану. Только Дуст это дело бросит, когда свою женщину встретит. Ему это легко будет, потому что бросать особо нечего – там и так таланта ноль.

Катя покорила тарелочный эверест и внимательно смотрела на Гарика, вытирая руки не знавшим стирки полотенцем. Марк молчал и воевал с пробкой.

– А если человек выбирает семью, это разве может быть ошибкой?

Гарик убеждённо кивнул, выпуская носом дым.

– Конечно. Быть семьянином – тоже талант. Только в этом вопросе ошибка может обернуться катастрофой ещё и для других.

– Не согласна. Не всегда, – уверенно бросила Катя, подходя к холодильнику с пивом.

– Всегда. Вот представь: человек от природы лишён всех важнейших для семьянина качеств. И выбирает семью. Ему бы картины писать, а он детей рожает. И что?

– И что? – Катя протянула Гарику холодную «тройку».

– А то! Кроме его клонов – носителей ген – и несчастного супруга больше ничего из этого не выйдет.

Он открыл пиво и вернул его Кате. Наумов уже тихо матерился, тужась открыть портвейн. Гарик выхватил из его рук нож и одним движением откупорил бутылку.

– А что, два таланта в одном никогда не сходятся? – не унималась Катя.

– Это исключения. Для подтверждения правила. Это про гениев. А на гениев я бы равняться не рискнул.