Нефор
Шрифт:
Гарик разразился приступом смеха, но короеды тотчас впились в мозг и сердце – единомоментно. Он вскрикнул, хватаясь за грудь, и задержал дыхание. Когда боль отступила, бросил исподлобья взгляд на человека и с опаской произнёс:
– А нельзя и то, и то?
Француз дружелюбно улыбнулся:
– Одиночество понуждает к смеху. Не получится, дружок. Они не могут квартировать в тебе одновременно. Место есть только для одного.
– Почему это?
– Потому что для того, чтобы обладать и любовью, и свободой, нужно быть над человеком. А ты, увы,
– Как?
– Свобода или несвобода.
– Ладно, – скукожился Гарик, – тогда первое.
– Ладно. Тогда без любви.
– Почему?
Он переставал понимать.
– Могу тебя успокоить: такой выбор есть только у мужчин.
– Спасибо! А не мужчины?
– А не мужчины, включая женщин, выбирают либо любовь, либо нелюбовь.
– Это как?
– Ты встретил женщину. Твою женщину. Вот в этом вопросе тебе и выбирать: любить и не быть свободным. Или…
Человек отвлёкся и записал что-то в блокнот.
– Или наоборот?
– Да, или наоборот.
– За что такая честь? Почему такое исключение?
– Потому что для тебя любовь – рабство.
Гарик ощутил электрический удар. Вывалившись из кресла, он свернулся в позу эмбриона и застонал. Человек говорил спокойно и размеренно, но теперь голос его гремел в голове так, что, казалось, в следующую секунду она взорвётся.
– Неп… равда… – прокряхтел Гарик сквозь стон, но его будто не слышали, и голос продолжал:
– Женщинам не нужна свобода, поэтому они выбирают между любовью и нелюбовью. Мужчины без любви – выбирают как ты. Всё честно. Делай выбор. Или твой страх выберет за тебя.
Вспышка света ослепила. Гарик задержал дыхание и зажмурился. Боль прекратилась. Он ощутил себя невесомым, словно в космической утробе, и перед ним кружились две огромные зелёные планеты. Они светились и переливались всеми оттенками, будто северное сияние. Оторваться от этого великолепия было невозможно. Тошнота вмиг отступила, короеды отвращения покинули мозг. Голова закружилась, он ощутил на горячем лбу влажное прикосновение и открыл глаза.
– Игорь!
Катя встревоженно ловила его бегающий взгляд, обтирая мокрым полотенцем пылающее лицо.
– Как ты? Как ты себя чувствуешь?
Гарик, почти не касаясь, провёл рукой по её волосам и слабо улыбнулся:
– У тебя глаза как планеты.
Катя просияла и припала к нему губами. Гарик попытался её обнять, но в боку стрельнуло и он больно прикусил язык. Оторвавшись от него, Катя быстро зашептала:
– Сейчас, мой хороший, сейчас. Скорая уже едет.
Тут Гарик осознал, что лежит на полу «Поиска». За склонившейся над ним Катей озабоченно икали волосатые, подпитые металлисты. Они участливо вглядывались в него, внимательно наблюдая за происходящим. Стоящий тут же, и почти протрезвевший, Дуст радостно расплылся:
– Ну чё, подфартило тебе, братан. Ха! Тебя, это… без пульса сюда втащили. Если б не Катюха, то…
Он издал губами неприличный звук.
– Это она, типа, запустила твоё… это… мятущееся сердце, ага.
Гарик непонимающе всмотрелся в Катерину. Она устало улыбалась и гладила его голову прохладной
Врач заверил, что переломов и повреждений внутренних органов нет, а вот остановка сердца – это серьёзно и обследоваться всё-таки надо. Присутствующие выдохнули и одобрительно замычали, кивая патлатыми гривами. Зи-Зи-Топ, поблёскивая зубом, вручил доктору бутылку виски. Металлисты, радостно звеня цепями, загрузили Гарика с Катей в машину и, вдохновлённые явленным чудом, вернулись за столы – отмечать восстание из мёртвых.
Всё обошлось. Из больницы Катя забрала Гарика к себе и сама выходила его за две недели. После похорон Кости их мать до осени отбыла в деревню, к Катиной бабушке, и круглые сутки парочка была предоставлена самой себе.
Гарик активно шёл на поправку. Каждое утро, убегая на пары, Катя оставляла ему на кухне завтрак с обедом, расписывала ЦУ по приёму препаратов, аккуратно раскладывая записки на столике у кровати, звонко целовала и упархивала в институт, светясь как тысяча майских солнц.
Вдохнув в Гарика жизнь – во всех возможных смыслах – Катя продолжала изо дня в день оживлять каждую клетку его задыхавшегося существа. Словно смертельно отощавший и обезвоженный, он без памяти припадал к ней дрожащим зверем и жадно пил, воскрешаясь и наполняясь. Глоток за глотком крепло в нём понимание счастливой неизбежности.
Он покрывал поцелуями каждый сантиметр Катиной кожи – бархатной, с ароматом сирени. Упивался её свежестью и не мог насытиться. Её податливое тело приводило Гарика в свирепый восторг и бесповоротно лишало прокачанных годами кротости, терпения и выдержки. Каждый раз, отрываясь от неё, он не успевал выкурить и половины сигареты, как из глубины вырастала, вихрем набирая силу, новая волна, и обрушивалась разрушительной стихией.
К началу апреля Гарик окончательно оклемался, и пятого числа они с Катей отправились на кавер-фест «Погружение в Nirvan’у», посвящённый памяти Кобейна.
Фестиваль задумывался как событие областного масштаба, и провести его планировалось на сцене главного ДК города. Но в последний момент отдел культуры Градска, до отказа набитый бывшими партийцами, посчитал, что гранж в понятие культуры не вписывается, а значит и «нестриженым ширяльщикам» в храме культуры не место. Переубедить культурологов не вышло даже у Наумова и сейшн пришлось перенести на родную площадку, в «Поиск».
Заявку на участие подали все группы города, за неделю до старта распределив между собой песни. Правда, в процессе чуть не переломали о головы друг друга «Аэлиты», «Уралы», «Тоники», «Стеллы» и даже один внезапный «Джексон», и пару вовсе уж неожиданных «Стратокастеров». Сверх этого, уникальный колорит фестивалю придавал тот факт, что за исключением пары вокалистов текстов не знал никто. Как и языка в целом.
К слову сказать, случались трудности перевода и поинтереснее.
В 1995-м до неформалов Градска добралась книга «Русское поле экспериментов», изданная в Москве годом ранее. Под незатейливым дизайном чёрной обложки с белыми буквами были выпущены тексты Егора Летова, Янки Дягилевой и Константина Рябинова.