Недури
Шрифт:
Мэр деловито качал головой, выказывая своё небезразличие.
– Понимаю, что неправильно это, но смысла просто не видел.
– Что интересно, – наконец вступил он – Люди бояться жизни после смерти, но смерти при жизни стороной не обходят.
Я, прокрутив эту мысль в голове, согласился.
– Но я же не был мёртв. Я просто…
– Не жил.
Теперь я понял, почему моя бабушка, царство ей небесное, всегда так торопилась включить новости, если в программе стояло интервью с Доброделовым. Он же просто ходячая энциклопедия по философии.
– Ну, не то, чтобы… – замялся я – Точнее, не совсем так. Я вроде жил…
– Послушай, Эдуард. – мэр развернулся ко мне, заставляя остановиться на месте – Дышать,
– А смысл вы мне сейчас это говорите… Смысл в чём… Я мертв. – взгляд сам по себе вильнул вниз, словно меня пристыдили.
Мэр похлопал по моему плечу и мы продолжили идти:
– Существо будет существовать радостно только тогда, когда в своём существовании увидит радость, мой друг. Что для человека жизнь, то для дельфина – смерть. – мой мозг начинал тупить от такого изобилия аналогий и примеров – Проще говоря, – Доброделов, видно заметил мою растерянность – Вопрос в том, что ты сам назовёшь жизнью. Можно постоянно работать, но осознавать, что для прогресса нужны силы. Можно постоянно смотреть фильмы, но понимать, какие ведут к деградации, а какие к твоему личному росту. Наркотики я никак не могу оправдать, да и не хочу. Ты хоть каплю меня понимаешь?
Я неуверенно кивнул:
– Вы хотите сказать, как корабль назовёшь, так он и поплывёт? – выдвинул я предположение.
Мэр удовлетворённо улыбнулся.
– То есть, если бы мне нравилось проводить время, так, как я проводил, я бы с пользой проводил время? Даже, когда вонял, как дед Макар?
Мэр кивнул.
– Так, мне же нравилось.
– А от чего ж тогда жалеешь былого?
Я замолчал. Дальнейший путь до пруда мы шли в полной тишине.
Я был согласен с Доброделовым и не согласен одновременно. Ну нельзя же быть довольным своей жизнью постоянно, так же и к полному застою прийти можно.
– А я и не говорил, что ты должен быть доволен жизнью. Жизнь – это промежуток времени. А жить – это про «сейчас». Я вот сейчас не живу, а существую, но чувствую себя лучше, чем при жизни, как люди говорят. Мне спокойно, я занимаюсь своим любимым делом и…
– Но вы же здесь. – перебил я. Мэр в лице не поменялся, но глаза дрогнули. Он откашлялся и отвернулся, рассматривая уток.
– У всех, кто здесь обитают, остались незаконченные дела, мой друг. А вот понять, что это за дела – более трудное занятие.
– То есть, всё прям, как в фильмах? Мол «незаконченное дело» и так далее, да? – моя интонация была довольно весёлой, что выдавало мой появившийся энтузиазм – И пока вы, они, пока я, не поймём, что это за дело, мы не отправимся в мир иной, так?
Мэр, вздохнув, снова кивнул.
Меня было не остановить:
– А какое у вас дело, вы уже поняли?
– Закончить строительство детского сада на Лесной улице.
Я был поражён. Сколько лет прошло с его убийства, а он до сих пор болеет за город?
– И всё? – я сразу осознал, что мой вопрос звучит до тупого невежливым.
Мэр повернулся ко мне, слегка улыбнувшись. Улыбка его не была саркастичной, как у шутника Коли, или виноватой, как у Толика. Она даже не напоминала мою улыбку, почти всегда неловкую, вымученную. У него губы сложились в каком-то спокойном и «тёплом» выражении.
– И всё.
Я почувствовал, как мне стало крайне неловко. Его зелёные глаза по-доброму наблюдали за моей реакцией. Он в очередной раз похлопал меня по плечу:
– Не тушуйся. Тебе надо выйти, я помогу.
Мои уши чуть не свернулись в трубочку от счастья:
– Поможете? Вы? Мне? – ещё вопросы будут, Эд? Что-нибудь ещё? Ну же, не стесняйся.
Мэр разразился смехом, я улыбнулся происходящему.
В миг сердце пробила стрела из накатывающей боли. Выражение моего лица изменилось, мрачнее меня были только тучи на небе. Вспоминать родителей было тяжко.
– Что это за список, который ведёт Юля? – не хотелось заострять внимание на том, чего я изменить был не в силах, поэтому, спохватившись, и перевёл тему. Справедливости ради, мы быстро нашли с секретаршей общий язык. Её розовый блокнот однажды остался бесхозным возле дуба, и я смело защищал его от нападок Ангелинки, которая то и дело стремилась в него заглянуть.
Мэр резко изменился в лице и отвернулся обратно к пруду, к уткам, что так спокойно проплывали посреди водоёма.
– Знаю, что не отстанешь, вижу в тебе себя в молодости, поэтому отвечу без зазрений совести. Обычно, новоприбывшие узнают об этом списке гораздо позднее, и то, некоторые по сей день не осознают о чём идёт речь. У меня будет огромная просьба – рот на замок. – он сделал характерное движение руками, будто выкидывая ключик. Я молчал. – В пруду этом часто тешатся навки, девицы, что утонули при странных обстоятельствах. Нередко выходят к нам, потешить детей, самим позабавиться. – он откашлялся и заметно занервничал, сцепляя пальцы в замок – Был у нас случай, когда к нам попало одно чудовище. По общему мнению, разумеется. Педофил, что вылавливал девчонок возле детских садов, старых детских садов. – на этом моменте он повернулся ко мне, видимо, ожидая какой-то реакции, но её снова не последовало – На его счету было немало жертв, молоденьких девчат, которые и жизни-то не видали. Попал он, значит, к нам и давай куролесить. То, что он мёртвый, он быстро понял. Застрелили его, в голову. – мэр очертил крест на лбу – Да и поделом ему. Поймал он как-то Ангелинку, знаешь же, шабутная она, то там, то сям вертится, покоя ей нет. Ну и начал под платьице лезть, а она, вроде, хвать его за патлы и давай выдирать. Он, как заорёт. Тут прибежала Анфиска, мама Ангела нашего, не знаю, как она себя сдержала, но единственное, что она сделала, это затушила сигарету о его причинное место. Орал он знатно. Делать нечего, мы его повязали. Ребята мои, – в памяти всплыла толпа дагестанцев – быстро с ним разобрались, да вот только ненадолго. Сбежал, падаль. Девчонок и мальчишек мы всех попрятали, а дети всё-таки, резвиться хочется. – он заметно погрустнел – Месяца три так их держали, пытались сами развлекать, да из-под виду не отпускать. В один день к нам Манька зашла, долго её тогда не было… – мэр расправил плечи, давая понять, что эта часть монолога основная – Видит, что нет никого, меня, давай, к себе звать. Я ей всё выложил, а она в шоке стоит. Говорит: «Так, я нарочно обряд провела, чтоб его сюда не пускать. Как дошёл-то?», я плечами пожал и стою. А она мне: «Ладно, дядь Матвей, не переживай. Сделай то-то то-то, скажи так-то так-то, цацки, мол принесу»
– «То-то то-то, так-то так-то», – повторил я, выдавая любопытство.
Мэр кивнул:
– К пруду послала меня короче. Если вкратце, то я сам обряд и провёл. Вызвал навку, объяснил ситуацию, да договор заключил. В полночь на берегу штук тридцать девчат молоденьких появилось, да голышом все главное. Красивые, страх. – он немного замялся, но быстро прогнав мысли, продолжил – Я им всем одёжку, которую Манька принесла отдал, жемчужные ожерелья передал. Попросил помочь и впредь не оставлять нас в таких ситуациях. Они дары приняли и разбежались по парку. Через минут пять уже тащили этого самого педофила по траве и щекотали. Орёт он, орёт: «Больно! Больно!», а они всё продолжают да продолжают. Так до самого пруда и с ним под воду. Манюша потом рассказала, что они сначала изгаляются над чудовищем под водой, как могут, всласть, а потом вроде на «другую сторону» переправляют. Что за сторона – не знаю, не спрашивай.