Недури
Шрифт:
Я с громким выдохом присел на лавочку. Уткнувшись головой в руки, я стал напоминать скульптуру Огюста Родена «Отчаяние», только поза моя была несколько обычнее, но готов поклясться, энергетика от меня исходила схожая.
Тихие слёзы начали вытекать из моих глаз, ведь абсурдность происходящего начинала казаться реальной. Признавать её, пропускать через себя. Да гори пропадом весь мир, если это чья-то глупая шутка! Гори пропадом!
Мертвы. Мои друзья. Мертвы. Я? А я что? Я вроде здесь, живой… или неживой? Да уж чёрт его разберёт! Что за эзотерика, честное слово! Может, он сумасшедший старик этот, может
Когда я поднял голову, на улице окончательно стемнело. Солнце зашло за горизонт и в голове стали всплывать воспоминания последних часов. Старика рядом не было.
Вот мы встретились с ребятами, вот мы поехали. Непонятный хлопок, тишина. Я возле аптеки. Аптека!
Я словно ужаленный начал озираться по сторонам, потом, как в припадке, начал ощупывать карманы. Пусто!
Ни телефона, ни тех злосчастных ста рублей!
Сука! Сука! Сука! Сука!
– Потерял чавой, внучок? – рядом, откуда не возьмись, нарисовалась бабуся, лет семидесяти на вид. Довольно приятной наружности, укутанная серой шалью. Старая цветастая кофта. От неё, то есть бабки, почему-то отдавало подвальным запахом.
– Бабусь, сто рублей обронил, не видала где? – спрашивать у пожилого человека о таком, конечно, в принципе, идея так себе. Но отчаяние…
– Да какой ж, видала. – неожиданно ответила бабка – Маруська, проказница, опять свои шайтанские обряды творит. Могу показать, где сотня твоя. Мне делать усё равно нечего.
Я активно закивал.
Бабаня по дороге пыталась меня растормошить, я нехотя поддакивал вопросам: «А лет-то сколько? А давной тут? А как так вышло?», что вышло, правда, я так и не понял, но оставить вопрос без внимания не мог. Вдаваться в подробности, кстати, тоже не особо хотелось.
Спустя десять минут мы пришли под огромный старый дуб. Засмотревшись на крону, краем глаза я заметил, что провожатая начинает отходить:
– Бабусь! А сотня-то где?
Морщинистое лицо изобразило удивление:
– А под дубом, милок, под дубом! Только поди-ка, – она приостановилась – Ты её вырыть не собираешьси?
– Так, девка зарыла мою сотню?! – я клянусь, что я. Сейчас. Сойду. С ума.
– Тык, ведь тольк так тебя, шабутного, здесь оставить можно. Конечно, урыла. Укопала даже. Вон-а, с правой сторонки и ухоронила. – клюшка указала на перерытое место, усыпанное свежей землёй.
– Ухо… ухо… – отследив направление, я не прекращал попытки разобрать, что сказала бабка.
– Не мучайся. Похоронила, по-вашему, милый. Похоронила она тебя так. Поди-к надеялась, что ты здесь и упокоишься, но видать нет. – Бабка вздёрнула шаль на голову – Да ты не горюнься, милок. Быват всякое, жаль, тебя, конечно, но жизнь штука така… – бабушка развернулась и что-то про себя шепча, медленно потопала по изначальному маршруту.
Я стоял, как вкопанный.
Осмотрев тёмный парк, я вдруг поймал себя на мысли, что мне ни чуть ни холодно. На улице осень, а я вовсе не чувствую холода. Ничего не чувствую. Даже ветра. Ранее всё не было возможности остаться наедине со своими ощущениями, но сейчас, когда всё вокруг приобретает такой неприятный оттенок…
Листья колышутся, а волосы мои, как залаченные, продолжают оставаться на одном месте. Я опустил голову и вскрикнул. Все кроссовки
Как я мог раньше не заметить? Нет, не так. А-А-А-А-А-А-А-А!!!
Моя бордовая толстовка местами была порвана, правый бок обгорел не меньше ноги. Я нажал на рану. Боли нет.
Может, это грим? Точно, грим!
– Дяденька! – Мыслекрут прервал голосистый детский возглас. Позади, как-то незаметно для меня, появилась маленькая блондинистая девочка. Кудряшки аккуратно обвивали круглое личико, которое, в свою очередь, было усыпано веснушками – Дяденька, мама попросила передать, чтобы вы привели себя в порядок! В нашем парке так не принято ходить! – голубые глазки сверкнули в сумерках.
Слегка ошалев от такой предъявы, я начал выискивать ту самую маму девочки. Я сам только недавно обнаружил этот чёртов прикид, как давно тогда, эта мадам, за мной наблюдает? За метров триста от нас, скрестив руки на груди, стояла женская фигура. Издалека мне не удалось разглядеть, как она выглядела. Просто чёрная одежда.
– Привести себя в порядок? – медленно процедил, всё ещё высматривая женщину – Как?
Девчушка задорно пожала плечами:
– Как-нибудь, дяденька! – резво провернувшись на своих белых туфельках, девочка побежала в сторону мамы. Я тут же приметил, что платье сзади в чём-то испачкано и хотел было окликнуть ребёнка, как в горле возник ком. В спине юной собеседницы блеснула отвёртка.
Ноги пошатнулись и я, пытаясь не упасть, нашёл опору в стволе дуба.
Голова снова закружилась, я с трудом мог стоять прямо. Вспомнив, что мне говорили при донорстве: «Если почувствуете, что падаете в обморок, сядьте на корточки», я быстро сфокусировался на исполнении данного совета.
Голова стала чуть менее тяжёлой, я опустился полностью на землю. Холода нет, хотя сейчас глубокая осень. Я напоминал себе об этом, пытаясь ухватиться за единственно известную достоверную информацию.
Это сон? Может, это сон?
На глазах снова проступили слёзы. Давило чувство безысходности. Я зарылся головой в колени.
Быть не может!
Плач усиливался, я рыдал, только что, успевая всхлипывать носом.
Да, это бред сивой кобылы! Почему у девчонки отвёртка торчит из спины?! Что за фокусы?! Не могу! Это шутка этих имбецилов?!
– Хватит! – раздалось по парку – Выходите уже! Выходите! – я начал тарабанить землю кулаком, всё ниже опускаясь на коленях – Шутники хреновы! Горите в аду! – не знаю почему у меня такая реакция сейчас. Я ведь любитель пощекотать себе нервы ужастиками. Ни раз видел картинки и похлеще. Почему именно сейчас меня пугают такие вот обстоятельства? Почему именно сейчас нутро выворачивает изнутри?
В голове возник шутливо недовольный образ отца, который грозится прибить меня, если я не занесу им обратно банки от солений.
Я невольно улыбнулся абсурдности ситуации.
Тут же истерика накрыла меня с новой силой и я, как в агонии, окончательно расползся по земле, начиная биться в припадке «душевной» боли. Я вырывал траву, мял листья, топал, лёжа на спине, тарабанил землю. Я кричал. Как же сильно я кричал. В моменте я даже перестал воспринимать свой крик, как свой. Настолько он был непривычен.