Не упусти
Шрифт:
Тогда казалось, что летние ночи длились вечно, но на самом деле Сорока знала, что Эрин быстро повзрослеет и перестанет играть с младшей сестрой. Вскоре она стала приводить друзей. Потом Сороку перестали приглашать в бассейн. Но Маргарет не могла винить сестру, которая была взрослой в свои двенадцать-тринадцать лет. Волосы Эрин были коротко подстрижены и доходили до подбородка, ноги казались такими длинными, что были едва не на уровне глаз Сороки, а смех – таким заразительным, что случайные прохожие останавливались посмотреть. Ее сестра была волшебной.
Ты
Сорока открыла глаза под водой. Легкие горели; она так и сидела на дне бассейна. Отпустила лестницу и начала подниматься. Вынырнув, она сделала вдох, от которого стало больно.
– Кто это сказал? – спросила Сорока и резко повернулась в воде, ожидая снова увидеть отца, который пришел без приглашения и глядел на нее сверху вниз.
Но на заднем дворе никого не было.
Она снова повернулась, но в бассейне тоже никого не оказалось. Сорока вылезла на платформу, чтобы оглядеться по сторонам, и все равно ничего не увидела.
Совершенно ничего не изменилось. Вот только… на плавательном матрасе лежало сложенное полотенце.
Сорока не приносила с собой полотенца, она его забыла. Опустившись на колени, Маргарет подняла его и развернула, широко раскинув руки.
Это было старое пляжное полотенце сестры. То самое, которое упало с нее в Близи. То, о котором она забыла, потому что не помнила свой первый визит до прошлого вечера с Клэр. На нем были вышиты инициалы: ЭРЛ.
Сорока обернулась в последний раз, медленнее. Свет в сарае не горел.
Задний двор был пуст.
Тот голос говорил ей на ухо, точно как…
Но вокруг, конечно, никого не было. Если бы на заднем дворе кто-то действительно был, она бы не услышала его под водой.
Сорока опустила руки и задумалась над появлением полотенца – как оно сюда попало? Может, она вообще не роняла его в Близком? Может быть, оно уже лежало на платформе бассейна, аккуратно сложенное, и ждало ее. Неужели она сходит с ума?
– Возьми себя в руки, – шепнула она себе под нос.
Сорока посмотрела на сарай. Свет не горел. В позднем послеполуденном солнце это казалось вполне нормальным. Но она знала секрет; снова могла открыть дверь, могла зайти.
Но не сейчас. Нет, откладывать больше нельзя, потому что телефон трезвонил с восьми утра каждые двадцать-тридцать минут, и она знала, что это была ее мать. Маргарет это знала, даже не глядя на определитель номера. Поэтому Сорока завернулась в полотенце, вошла в дом, приняла душ, заплела волосы в косу и поехала на велосипеде в больницу.
Энн-Мэри сидела на кровати и ела бесцветный кусок какой-то еды, мясного рулета или лазаньи. Сорока стояла в дверях, стараясь быть бесшумной, чтобы ее не заметили. С минуту ей это удавалось, но потом произошло неизбежное.
– Сорока? Это ты? – спросила мать. К ней вернулся прежний цвет лица, кожа уже не была такой серовато-синей, как в последний раз. Пальцы дрожали, пока она опускала вилку
– Милая?
Когда последний раз мать называла ее милой? Когда хоть кто-нибудь последний раз называл ее милой? Сестра, пока не выросла, не пошла на йогу и не перестала есть сахар, иногда звала Сороку малышкой, потому что та была на много лет младше, потому что, когда та примеряла платья сестры, они волочились по полу и болтались в рукавах.
Малышка. Милая. Сорока.
Сколько имен может быть у одной девушки?
– Прости, что не пришла вчера, – сказала Маргарет, заходя в палату и давая плотному тошнотворному сиянию верхних ламп омыть ее светом.
– Ни за что не извиняйся, – ответила Энн-Мэри. – Ты уж точно не должна извиняться за то, что не пришла в это ужасное место.
– Все не так уж плохо. Гляди.
Сорока указала на поднос матери, где вместо желе на десерт лежала нераспечатанная упаковка рисового пудинга.
– Я подала официальную жалобу, – сказала Энн-Мэри и попыталась улыбнуться, но улыбка быстро превратилась в гримасу, а потом – в мучительные всхлипы, от которых содрогалось ее худое тельце.
Сорока решила быть послушной дочкой, делать то, что положено (на случай, если кто-нибудь будет следить), поэтому бросилась к плачущей матери и обняла ее, поглаживая по волосам и нашептывая слова, которые, как она надеялась, ее успокоят.
В конце концов плакать Энн-Мэри перестала, но еще цеплялась за Сороку мертвой хваткой, как будто знала, что та уже тогда боролась со своим телом, которое кричало ей бежать, убираться оттуда, ползти в Близкий и никогда больше не возвращаться. Но можно ли? Может ли она уйти в другой мир и исчезнуть навсегда?
Сорока осторожно высвободилась из объятий матери и посмотрела на нее. Лицо Энн-Мэри покраснело и покрылось пятнами, а из уголков глаз еще текли упрямые слезы.
Маргарет почти сочувствовала ей. Потом перестала, но затем снова попыталась, потому что это ее мать и Сорока должна была помочь ей стать радостнее, почувствовать себя хорошо и спокойнее. Однако она лишь хотела, чтобы мать перестала всхлипывать. Чего Энн-Мэри, похоже, не собиралась делать в обозримом будущем.
– Вот, доедай свой обед, – сказала Маргарет и услужливо наколола вилкой какую-то подрагивавшую гадость на тарелке матери. – Тебе нужно набраться сил.
Эту фразу она слышала в фильмах и сериалах: «Вам нужно набраться сил». Ей казалось, что это хороший совет, учитывая все обстоятельства.
Энн-Мэри открыла рот, и Сорока сунула в него еду, думая о смене ролей, о том, как воспитатель становится воспитанником, о том, как мать становится все старше и старше, пока не вернется в подгузники или не умрет от пьянства, прежде чем ей представится возможность состариться.