Наследство
Шрифт:
Наконец в кабинет вошли члены парткома и шумно расселись, разговаривая, однако, вполшёпота. Кухаренко поднялся, застегнул пуговицы распахнутого пиджака, словно отрубив этим жестом всё неофициальное, и заговорил сухим, нудным голосом о том, что на сегодняшнем заседании парткома планируется рассмотреть информацию отдела науки и учебных заведений обкома партии о положении дел на кафедре почвоведения и земледелия.
Как и ожидал Артюхин, никто не возразил, только Мищак что-то буркнул под нос, но Кухаренко стукнул карандашом по графину, и в кабинете опять воцарилась тишина. Из-за первого стола поднялся инструктор обкома Неугодьев,
– По поручению секретаря обкома партии товарища Безукладова наша комиссия, – он жестом показал на трёх сидящих рядом молодых людей, – две недели изучала положение дел на кафедре почвоведения и земледелия. Нас, сами понимаете, интересовало всё – и состояние преподавательской работы, и научные разработки учёных кафедры, и морально-политическая атмосфера в коллективе. Должен сказать, что объём работы комиссией был проведён большой – мы посещали лекции и практические занятия, присутствовали на заседаниях кафедры, досконально изучали протоколы предшествующих обсуждений, наконец, встречались со студентами и преподавателями, знакомились с результатами исследований. Столь большая работа даёт нам все основания сделать принципиальный вывод – на кафедре сложился хороший коллектив учёных-экспериментаторов, способный решать большие и сложные задачи, поставленные партией перед нашим сельским хозяйством…
– Тогда зачем же собрали? – буркнул Мищак.
– Прошу соблюдать тишину! – Кухаренко опять застучал карандашом по графину и недовольно оглядел зал.
Неугодьев сделал паузу и снова заговорил. Учат их, что ли, там в обкоме специально, подумал Артюхин, или должность накладывает отпечаток? Вроде обычные, даже штампованные фразы говорит Неугодьев, но в каждом слове ужасная значимость и весомость. Сейчас он вещал о том, что в период развитого социализма наше сельское хозяйство обретает новое дыхание на основе концентрации и специализации, углубления интеграции и повышения плодородия за счёт мелиорации…
Николай слушал, и ему казалось, что в ушах стоит треск, что не человек это всё говорит, а пулемётно тарахтит старый мотоцикл.
Наконец, закончив свои позитивные пассажи, Неугодьев заговорил об Артюхине, о том, что, вместо того, чтобы своими научными разработками способствовать расцвету села, решению Продовольственной программы, некоторые учёные изобретают особые концепции, граничащие с мальтузианством, на каждом перекрёстке кричат об убывающем плодородии…
Николай напрягся, подался вперёд. А Неугодьев продолжал уже разгорячённо и зло:
– Мы с товарищем Артюхиным беседовали несколько раз, и он прямо заявил, что нынешняя система земледелия, сложившаяся в колхозах и совхозах, вредит плодородию, а всё, что мы делаем сейчас на земле, – это образец бесхозяйственности и расточительности, на которую способен только социализм… Говорили вы так, товарищ Артюхин?
Артюхин поднялся бледный.
– Я не говорил, что на это способен только социализм, просто я подчёркивал, что социализм позволяет себе расточительность по отношению к земле.
– А разве это не одно и то же? – выкрикнул Днепров.
Снова стучал карандашом Кухаренко, призывая к тишине, но зал уже начал накаляться, и порядок установился с
– Мы беседовали со студентами, и они подтвердили, что во время своих лекций товарищ Артюхин часто цитирует работы какого-то князя, кажется, Васильчикова! Может, объясните партийному комитету, с каких пор вы этого эксплуататора, можно сказать, царского сановника, считаете авторитетом, чуть ли не классиком отечественного земледелия…
Артюхин вытащил папки, достал блокнот, обратился к Кухаренко:
– Леонид Сергеевич, можно мне ответить на это обвинение?
– Потом, потом. – Кухаренко нахмурился, сказал раздражённо: – Вы, товарищ Артюхин, научитесь сначала слушать. Говорят, что степень интеллигентности человека как раз измеряется умением слушать других.
– Хорошо, – сказал Артюхин. Он понял, что сегодня ему больше предстоит слушать, чем говорить, и, взяв ручку, начал делать пометки в блокноте.
Неугодьев говорил ещё долго, обвиняя Артюхина в фальсификации данных, которые тот приводил товарищу Безукладову, по поводу растранжиривания земель, увеличения потерь от добычи торфа и других полезных ископаемых.
– А вы можете привести другие цифры? – не сдержался доцент Мартынов, и Артюхин мысленно его поблагодарил.
Но вопрос не смутил инструктора, он сказал безапелляционно и раздражённо:
– А мне и не надо этого делать! Цифры приводил в беседе с товарищем Безукладовым доцент Артюхин, а вот где он их наскрёб, может, из передач различных заграничных голосов – это его дело. Одним словом, я хотел бы заканчивать, товарищи. Выводы напрашиваются сами собой – в вашем здоровом коллективе происходит… конвергенция (Артюхин чуть не рассмеялся – видимо, оратор специально запасся этим научным словечком, чтобы окончательно покорить учёную публику), да-да конвергенция с антинаучными теориями. Об этом мы и будем докладывать бюро обкома партии. Но думается, вы сегодня вправе и сами дать оценку воззрениям товарища Артюхина…
Закончив, Неугодьев полез в карман за платком, чтобы вытереть вспотевший лоб.
– Может быть, будут вопросы к товарищу Неугодьеву? – торопливо спросил Кухаренко, но члены парткома молчали, только Мартынов, ёрзая на стуле, тянул руку, как школьник.
– У вас вопрос, Пётр Васильевич?
– Да, и можно сказать, не очень сложный. – Голос у Мартынова сел, словно от сырости, и он хрипло продолжил: – Вот мне непонятно, какой ущерб нанёс своими высказываниями товарищ Артюхин? Думаю, что его тревоги должны быть и нашими с вами тревогами.
– Позвольте, позвольте, Пётр Васильевич, – перебил Кухаренко, – мне такая постановка вопроса не нравится. Вы так, вроде походя всех нас в сторонники Артюхина записываете… Я вас правильно понял?
– Нет, неправильно. Да и не нуждается Артюхин ни в каких сторонниках, просто имеет человек собственное мнение и баста.
– Так уж и баста, – вступил в разговор ректор Рудерман. – Да я чувствую, что у нас тут не консенсус, как должно быть среди коллег, среди научных работников, а такой разнобой, что голова кругом! Конечно, человек имеет право на собственное мнение, но кто позволил тому же Артюхину охаивать систему социализма. Это уже, простите, не научный спор, а политический, ниспровержение, знаете ли, идёт полнейшее. А вы, товарищ Мартынов, не разобравшись, бросились, как грудью на амбразуру, вопросец свой с заковыркой подкидываете…