Наследство

Топорков Владимир Фёдорович

– Лыжный кросс мы затеяли со студентами по поводу Нового года. А я вот от группы отстал и решил старого друга навестить. Не возражаешь?

– Скажешь тоже! – засмеялся Бобров. – Милости просим. И знакомься заодно – моя жена Лариса…

Артюхин ещё раз протянул руку Ларисе, хмыкнул с нескрываемым удивлением, но ничего не сказал, только во взгляде было изумление: мол, ну и обормот ты, Бобров, жён меняешь, как перчатки. Николай хорошо знал Любу, и ему теперь эта новость – как снег на голову. Но не объясняться же при Ларисе, и Евгений Иванович, выдержав испытующий взгляд Артюхина, пригласил его в дом.

– А скажи, пожалуйста, Николай, лыжнику можно выпить чарку вина за Новый

год со старым другом, а?

– Одно знаю, – в тон ему улыбнулся Артюхин, – что с точки зрения спортсмена это плохо. Но вот за встречу с другом да ещё сразу после Нового года – с превеликим удовольствием. Как это в анекдоте? А, вспомнил… У попа спрашивают, может ли он стакан водки с утра выпить. «С утра?» – с удивлением спрашивает батюшка. – «Да». – «Без закуски?» – «Да». – «До заутрени?» – «Да». – И поп отвечает: «Да с удовольствием».

Кажется, Лариса начала входить в роль хозяйки, и с её помощью Бобров быстро собрал на стол, налил две рюмки – для неё и Артюхина, а свой стакан наполнил компотом. Николай удивился.

– Не могу, – просто сказал Бобров, – только несколько дней как из больницы.

– Значит, нам больше достанется. – Николай лихо опрокинул рюмку и, закусывая, заговорил со смехом: – Понимаешь, втянули меня, черти, мои второкурсники (я у них куратор группы) в эту историю. Слабо, говорят, вам, Николай Александрович, с нами в лыжный поход отправиться, Новый год на природе встретить, хоть вы и спортсмен бывший. «Почему?» – спрашиваю. А очень просто, отвечают, авторитет преподавательский не позволит. Э-э, думаю, милые, подначиваете? Ладно, готовьте, говорю, лыжи. И знаешь, Женя, не пожалел. Такой у нас чудный праздник получился, как в сказке. Тридцать первого пришли в лес, палатки разбили, лапника нарубили, на него одеяла расстелили – чем не праздничное ложе получилось? Только они, дьяволы, разве дадут уснуть? Всю ночь до утра песни, танцы. А костёр!.. Вот так и провели праздник.

– Поздравляю, – сказал Бобров.

– Ну, спасибо. Только учти, Женя, я к тебе не случайно заехал. Мне помощь твоя нужна. Помнишь, мы летом встречались на поле?

– Помню.

– Не даёт мне покоя это поле… И не только конкретно оно, а и всё наше почвоведение. Ты, наверное, и сам чувствуешь: спрессовались проблемы в такой тугой узел, что касаются уже не только специалистов, практиков, но и всего народа. Исстари Россия считалась мировой хлебной житницей, поставщиком продовольствия. Я начал изучать материалы и узнал, что до революции на хлебном рынке наша страна была одним из главных поставщиков, миллионы пудов отборного зерна шли на Запад, даже в Канаду. А теперь, наоборот, мы превращаемся в жалких импортёров, растрачиваем все свои золотые запасы, разбазариваем природные ресурсы. Неинтересно говорю?

– Нет-нет, мы тебя с удовольствием слушаем.

– Ну, так вот, сейчас за хлеб на Запад уходит наша нефть. Будто её у нас море разливанное, без начала и края. А ведь придёт время, иссякнет этот запас, и наши потомки вместо бензина двигатели будут чем, водой заправлять?

– Ну, до этого, наверное, ещё далеко…

– Не скажи, время может быстро свой счёт предъявить. Мы первый раз закупили хлеб в шестьдесят третьем, двенадцать миллионов тонн. Народу объяснили, что это временная мера, результат засушливого лета, вот пройдёт ещё немного, и всё стабилизируется. А теперь? Теперь каждый год закупаем сорок – пятьдесят миллионов. Трубопроводы сто с лишним миллионов тонн нефти качают за границу, а наша земля скудеет и скудеет, превращается в жалкий чахлый пустырь, на котором скоро будет расти один чертополох.

– Ну и что ты решил?

– А я пока ничего не решил. Пока за меня всё решают. Вот недавно

сказал я секретарю обкома, что наши колхозы и совхозы своей политикой подрывают плодородие, наносят ущерб чернозёму, а меня теперь на заседание парткома приглашают.

Будут проказу из меня изгонять, как на суде инквизиции. Вот я и хотел с твоими мыслями познакомиться.

– А я тебе свою статью, что для областной газеты писал, показывал? – спросил Бобров.

– Нет… Напечатали?

– Как бы не так. Говорят, всё тот же Безукладов вмешался и под сукно положил.

Бобров поднялся, нашёл в шкафу записи Белова, черновики статьи, передал Николаю. Тот углубился в чтение, шевеля толстыми, обветренными губами, потом поднял голову:

– А кроме областной никуда не посылал? – Нет.

– Ну и зря. За убеждения надо бороться…

– Он уже поборолся, – грустно усмехнулась Лариса. – Это ему дорого стоило. Почти два месяца на больничной койке провалялся.

– А я не сдамся, – твёрдо сказал Николай. – Буду сражаться, как Николай Иванович Вавилов…

– Постой, постой. Но ведь Вавилов – враг народа. Его и при Хрущёве не реабилитировали, значит…

– У нас, Женя, – усмехнулся Николай, – всяк, кто мыслит по-своему, свой багаж в голове имеет – обязательно враг. Вот и нас с тобой небось такими считают. А мы – обычные люди, только сердце за родную землю острее болит. Ну, давай ещё маленькую хлопну да поеду – к вечеру дома надо быть…

Глава пятая

Партийный комитет занимал в сельскохозяйственном институте три кабинета на третьем этаже главного корпуса. В последнем, комнате для заседаний, просторной, полукруглой, стояли столы со стульями, как в аудиториях, а в самом торце возвышался массивный, чем-то напоминающий огромную лодку стол с примыкающим к нему столиком для председателя. Три больших окна делали кабинет необычно просторным, светлым, и Николай вдруг почувствовал себя каким-то маленьким и жалким. Он ощутил, как тело обдало горячим, точно банным, теплом, а в ушах словно тоненько и печально зазвенел колокольчик.

Кабинет наполнялся людьми. Они входили оживлённые, общительные, шумно рассаживались, делая вид, что не замечают Николая, хотя большинство этих людей Артюхин знал хорошо, как и они его. Вот протиснулся в дверь профессор кафедры земледелия Иван Степанович Мищак, высокий, хмурый, с глубокими морщинами, со следами ожогов на лице. Во время войны Мищак был танкистом, несколько раз горел, и эти белёсые пятна – как пожизненное клеймо фронтовых лет. Может быть, это наложило отпечаток и на его характер – несдержанный, вспыльчивый.

Рядом с Мищаком шёл доцент Мартынов, веснушчатый, курносый коротышка, известный в институте тем, что через каждые два года он разводился со своими новыми жёнами, и разводы эти всегда сопровождались шумными скандалами. Впрочем, всякий раз Мартынову удавалось выходить из этих передряг, что называется, сухим; его отставные пассии успокаивались и мирно ретировались, а Николай Петрович отделывался очередным выговором «за аморальное поведение».

Вошёл заведующий кафедрой физколлоидной химии Днепров, статный, широкоплечий красавец с васильковым взором. В обычные дни он всегда был приветлив с Николаем, непременно заговаривал о футболе – Днепров слыл страстным болельщиком, мог на память назвать добрую сотню фамилий отечественных и зарубежных игроков, выдать точную информацию, когда, кто и на какой минуте забил гол, – но сегодня прошёл мимо, даже не поздоровался, будто не заметил. Видно, плохи твои дела, Артюхин, – с невесёлой усмешкой подумал Николай, глядя, как важно, словно жених, прошествовал и осторожно опустился на свой стул Днепров.