Наследник

Булычев Кир

Андрей оказался в большом, светлом, в два окна, кабинете. Чуть ли не половину его занимал большой полированный стол, заваленный бумагами. За столом сидел массивный курчавый человек в форме полковника. Человек поднялся из-за стола и пошел навстречу Андрею.

– Господин Берестов? – сказал он. – Рад вас видеть. Надеюсь, что ваши несчастья временные. Очень надеюсь.

Полковник оказался низкого роста и столь широкий, будто ноги у него были отрублены по колено. Шел он мягко, шаркал ногами, и ясно было, что ему куда привычнее быть в мягких домашних туфлях,

чем в высоких сапогах.

– Ай-ай-ай, – уныло сказал он. – Неужели в таком виде вам пришлось провести ночь в участке? Без теплой одежды?

– Полиция получила слишком много власти, – резко сказал от дверей поручик Тизенгаузен. – Они творят произвол.

– Вот именно, – согласился полковник. – Ведь можно простудиться! У вас нет насморка?

– Нет, – сказал Андрей.

– Я дам вам с собой капли. Мне присылают из Киева, – сказал полковник. – Вы завтракали?

Поручик хмыкнул.

– Ах да, – сказал полковник. – Какой у них завтрак! Поручик, не в службу, а в дружбу, распорядитесь, чтобы принесли чаю.

– Чай придется подождать, – сказал поручик. – Еще не ставили самовар. Но если господин Берестов не откажется, мы можем предложить ему глоток коньячку.

– Великолепная идея! – обрадовался полковник. – Вы простите, что нам пришлось встретиться в такой момент. Но это последствия тяжелого положения, в котором оказалось наше государство.

Поручик Тизенгаузен прошел к массивному сейфу, что стоял возле стола, громко повернул ручку, открыл его и вынул оттуда початую бутылку коньяку и два стакана. Раздвинул бумаги на столе полковника и налил в каждый стакан на два пальца.

– Нам надо завести бокалы, – сказал полковник, удрученно глядя на действия адъютанта. – Просто стыдно перед гостями.

– Я распоряжусь, – сказал Тизенгаузен. Он протянул один стакан Андрею, второй взял сам.

– А мне нельзя, – сказал полковник. – Язва. Совершенно исключено.

Коньяк обжег глотку. Полковник проглотил слюну, глядя, как Андрей пьет.

– Нечем закусить. Не серчайте, Андрей Сергеевич, но мы редко принимаем гостей. Мы стали бумажными крысами. Война – это груды бумаг, вот так-то.

Тизенгаузен пил коньяк маленькими глотками, стоя навытяжку, словно соответствовал тосту на торжественном приеме.

Большие настенные часы пробили десять раз. Все трое стояли и смотрели на них, потом полковник и Тизенгаузен сверили свои часы, словно настенные часы были истиной в последней инстанции. У полковника была старинная луковица, поручик Тизенгаузен, разумеется, имел часы наручные, на черном ремешке.

– Господин поручик, – сказал полковник, – вам пора.

– Слушаюсь, Лев Иванович, – согласился Тизенгаузен, убрал стаканы и бутылку в сейф и небрежно прикрыл его.

Когда Тизенгаузен вышел, полковник обернулся к Андрею:

– Садитесь, садитесь, в ногах правды нет. Боюсь, как бы вы с собой паразитов не вынесли. Там же блохи, клопы, полное отсутствие гигиены… да вы садитесь, я не потому сказал, что опасаюсь заразить свою мебель, нет, не потому.

Мысль эта показалась

полковнику столь забавной, что он залился счастливым смехом.

В дверь постучали. Поручик пропустил в кабинет Лидочку. Из-за их спин выглядывал полицейский. Он даже встал на цыпочки, чтобы убедиться, что его подопечный не убежал.

В руке у поручика была большая сумка.

Лидочка кинулась к Андрею.

– Что они с тобой сделали! – воскликнула она куда громче, чем можно было от нее ожидать. – Я не переживу! Мой бедный… – Она обняла Андрея и прижалась щекой к его сорочке.

– Да-с, – сказал полковник. – Если вы позволите, я вас на несколько минут покину. Срочные дела… так-с, срочные дела.

Полковник обнял за плечи поручика Тизенгаузена, для чего ему пришлось высоко закинуть полную руку, и они вдвоем, словно Дон Кихот с подвыпившим Санчо Пансой, покинули кабинет.

– Лидочка, милая, я так счастлив… Как тебе это удалось?

– Андрюша, времени у нас совсем мало, – сказала Лидочка. Она потянула его к окну подальше от двери.

Андрей пребывал в эйфорическом состоянии, в котором мир сконцентрировался вокруг Лидочки, как космос вокруг Солнца, ослепительного и прекрасного. Он готов был плакать от умиления и нежности. Лицо Лидочки, освещенное светом белесого дождливого утра, было бледным, и оттого глаза казались еще большими, а губы были еще более нежного, светло-пунцового цвета. Андрей принялся целовать руки Лидочке, а та не отнимала рук, но повторяла:

– Андрюша, милый, пойми, что каждая минута… каждая минута…

Вместо продолжения разговора она оказалась в его объятиях. Поцелуй был бесконечен, и оторваться друг от друга было невозможно, может, еще и потому, что оба понимали, что этот поцелуй может оказаться последним. Он – дар судьбы, могущий оказаться ее жестокой шуткой.

– Ну вот, еще пять минут потеряли, – сказала Лидочка, отстраняясь наконец от Андрея.

– Не важно.

– Сейчас все важно, – сказала Лидочка.

– Как ты это устроила?

– Лев Иванович – старый приятель папы, – сказала она. – Он военный комендант Ялты. Ты догадался?

– Нет, я понял, что он какой-то начальник, но какой – нет, не догадался.

– Я заставила папу вчера вечером пойти к нему. Они в преферанс всегда играют. Сначала я думала, что он может вмешаться, но, конечно же, Лев Иванович не может вмешаться. Знаешь, что мне помогло, – оказалось, в армии и среди местной знати Вревского не выносят. И его штучки… А поручик Тизенгаузен – он имеет на Льва Ивановича большое влияние – при слове «полиция» просто подпрыгивает до потолка. Папа мне сказал, что Вревский начал расследовать какие-то дела, связанные с военной кассой, и нашел нарушения – с тех пор они страшные враги. Но это все не важно… Главное, что Лев Иванович согласился устроить мне с тобой свидание. Но, конечно же, не в угодьях Вревского, а у себя. Он своей властью приказал доставить тебя к нему как свидетеля по делу дезертирства двух солдат – ну ты знаешь уже, наверное… тех, кто убежал от Коли Беккера.