Наши собственные

Карнаухова Ирина Валерьяновна

А дождь сечет весь лес, всю землю, весь мир холодными острыми бичами.

В доме спят.

Спит уставшая Анна Матвеевна, спят ребята, Василий Игнатьевич, котенок Тишка и оса на окне, залетевшая вечером в комнату.

В доме - надежная крыша, в порядке громоотвод, крепко заперты двери, и ключи у завхоза под подушкой, можно не бояться грозы. Даже окна и те все закрыты на блестящие шпингалеты... Все, все...

Лиля не спит. Всматривается в окно, на которое обрушивается дождь и ветер, вздрагивает, ослепленная молнией, и

прислушивается. Трудно различить что-нибудь в этом вое и треске, грохоте и гуле. Но она все же слышит тот самый звук, который она ожидала: кто-то пробует открыть соседнее окно.

Лиля пытается найти тапочки, но они, как всегда, заползли глубоко под кровать, и, накинув халатик, затаив дыхание, она босая выходит из спальни. Надо пройти через столовую, повернуть направо... Тише, тише...Чтобы не скрипнула половица! Тише, тише, чтобы не запищала дверь! Еле ступая, чуть дыша, Лиля входит в каморку Геры, подкрадывается к окну и приникает к стеклу. Конечно, это он. Мокрый с ног до головы, захлебывающийся дождем, прячущий голову от порывов ветра.

Лиля медленно поднимает шпингалеты и распахивает окно.

– Ты?
– спрашивает Гера удивленно, берясь левой рукой за подоконник.Почему ты здесь?

– Так,- спокойно отвечает Лиля. Она дрожит; ей холодно в легком халатике, а Гера почему-то медлит и не забирается в комнату. Вот он подтянулся раз-другой...

– Не могу,- говорит он вдруг, сжав зубы,- помоги мне.

И Лиля, перегнувшись наружу, сразу залитая дождем, ослепленная ветром, подхватывает его и помогает Гере перевалиться через высокий подоконник.

Рассвет разгорается, и в свете слабенького солнца Гера стоит перед Лилей бледный, взъерошенный, с красной ссадиной через всю щеку; губы его дрожат, вода стекает с него ручьями.

– Сейчас же,- сказал он хрипло,- разбуди Василия Игнатьевича, тетю Аню, Таню, ну и... Юру, пожалуй,- слышишь? Сейчас же!

– Слышу,- ответила Лиля и повернулась к двери,- только опусти шпингалет.

14. Василию Игнатьевичу пришлось понять

Василий Игнатьевич первый вошел в комнату. За ним, зябко поеживаясь, спешили Анна Матвеевна и Таня. Юра никак не мог окончательно проснуться. Увидев Геру, Анна Матвеевна и Таня бросились к нему.

– Что с тобой, Гера? Что с тобой? Почему ты такой мокрый? Где ты был?

– А-а, это потом... Сейчас вот... Я достал... Прочесть надо.

Гера протянул Тане какой-то конверт из плотной желтоватой бумаги.

Рыжая полоса пересекала конверт, и сломанная сургучная печать осыпалась с него на пол.

Осторожно Таня взяла конверт, повертела в руках:

– Это по-немецки, Гера, я не умею.

– Дай-ка,- сказал Юматик. Он вынул из конверта письмо с незнакомым и странным грифом, с ползучим жутким пауком свастики и попытался прочесть.

– Гегейм бефель... Что такое "бефель"?
– спросил он беспомощно.

– Это непременно, непременно нужно прочесть...- бормотал

Гера, закрывая глаза.

– Неужели никто не может?
– в отчаянии спросила Таня.

Анна Матвеевна и Василий Игнатьевич только молча с ужасом смотрели на бумагу, как будто бы чувствовали, что она несет с собой горе и кровь.

– Позовите Лилю...- хрипло сказал Гера, все больше бледнея.- Куда она делась?

Лиля быстро пришла на зов. Взяла бумагу, взглянула на нее раз, другой, оглядела всех - испуганных стариков, взволнованную Таню, недоумевающего Юматика, задержалась взглядом на Гере и тихо проронила Юре:

– Последи, чтобы никто не вошел в комнату. Читать сразу в переводе? спросила она спокойным, как всегда, голосом.

Никто ей даже не ответил.

– "Приказываю всем военным чинам вверенной мне армии: первое стрелять в каждого русского, приблизившегося к... местонахождению...- Нет.К расположению германской воинской части ближе чем на пятнадцать шагов, независимо от того мужчина это, женщина или ребенок..."

– Что?
– спросила, не понимая, Таня.

– "...женщина или ребенок".

– Господи, что же это такое?..- прошептала Анна Матвеевна, силясь унять дрожь в руках.

– "Выспрашивать...- то есть нет,- выведывать у населения всеми доступными средствами... о местопребывании и семьях... большевиков, комсомольцев и евреев и ферванден"...- ах, да...- применять при этом подкуп, унд если нотвендиг, не останавливаться ни перед какими методами физического воздействия... Терроризировать население, не подчиняющееся приказам германского командования, массовыми... тодесуртайль... смертными приговорами".

Молчат все.

Только у Геры дергается нога и каблук дробно стучит по половице.

Все молчат.

Да, вот это и есть фашизм. Фашизм, который уничтожила советская армия и который никогда не должен воскреснуть вновь!

Василий Игнатьевич постоял тихонько и, пробормотав: "Ну и дурак ты, Василий Игнатьевич, старый дурак..." - поплелся из комнаты.

– Как страшно, как страшно! Там же наши люди,- прошептала Таня,Дети... матери...

– Тише воды, ниже травы надо жить; авось пронесет,- вздохнула Анна Матвеевна.

– Я не понимаю,- пожала плечами Лиля.- Это гунны какие-то, звери, а папа говорил, что это самая культурная нация.

– Культурная!..- рванулся к столу Гера.- Да их убивать, как волков, нужно.

В запале он ударил кулаком по столу - и краска сползла с его лица и побелели губы.

Лиля пристально взглянула на Геру, шагнула было к нему:

– Гера...

Но Таня перебила ее:

– Юматик, ты можешь рассказать обо всем Хорри и Леше... но так, чтобы не очень их напугать. Остальным - ни слова. Анна Матвеевна, все-таки пора готовить завтрак. А я пойду посмотрю, что делает Василий Игнатьевич, ведь старику очень тяжело...