Наши собственные
Шрифт:
Только решит так Василий Игнатьевич, только заикнется об этом, как обрушатся на него Анна Матвеевна и Таня, и Лиля. Начнут плакать от страха малыши, и опять Василий Игнатьевич сдается.
Но одно он решил твердо, и в этом его уже никто не переспорит. Он защитит ребят хотя бы от бомбежки.
Василий Игнатьевич выпросил у Анны Матвеевны две простыни, уселся на крыльце и стал сшивать простыни крепкой суровой ниткой. Рядом с собой он положил кумачовую полоску. На ней все еще белеет надпись: "Добро пожаловать!"
– Зачем вы шьете такую большую-большую простыню?
–
– Это будет флаг.
– Какой флаг, для демонстрации? А почему он белый?
– Гм... Гм... Это не для того...
– А для чего?
– Это флаг Красного Креста.
– А где крест?
– Крест я вот здесь нашью, на флаге. Вот из этой полосы.
– Ну, это же для встречи!
– удивилась Муся.- Это "добро пожаловать".
– Ну, я не той стороной,- не "добро пожаловать"...
– Не понимаю...- устало протянула Муся.
– Ну, мы его вывесим на крышу,- бодрится Василий Игнатьевич,- пусть знают, что у нас здесь лечебное учреждение.
– А для чего?
– Ну... чтобы не...- взглянув в наивные Мусины глаза, Василий Игнатьевич не докончил.
– Иди-ка ты, Муся, к Анне Матвеевне, а то ты ничего не понимаешь, и я сам ничего не понимаю.
9. Стук в ночи
Однажды долго засиделись в столовой старики и Таня.
Таня пыталась заниматься физикой, хотя и понимала, что экзаменов в вуз для нее нынче не будет. Но ей нужны были эти занятия,- они собирали, подтягивали, они помогали крепче держаться и горячее верить. Трудно было работать при свече. Таня напрягала глаза, и глаза уставали смотреть, и ресницы опускались. Таня встряхивала головой и снова погружалась в формулы. Анна Матвеевна сосредоточенно чинила Мусино платьице, а Василий Игнатьевич сидел, сжав руки на коленях, и упорно глядел на огонек свечи.
Был тот час позднего вечера, когда на дом наползали ночные страхи, когда треск мебели и шорох за обоями заставлял вздрагивать, скрывая страх друг за друга.
И вдруг кто-то зацарапал в окно.
Это был еле слышный звук, подобный шелесту сухого листа по замерзшей земле, но его услышали все трое. И каждый постарался спрятать свой испуг от остальных и сделать вид, что ничего не случилось. Василий Игнатьевич схватился за "Огонек". Анна Матвеевна быстрее заработала иголкой, а Таня беззвучно задвигала губами, заучивая формулы.
Но звук повторился. Он был чуть громче, но настойчивее и определеннее. Это не было случайностью, это было требование услышать и открыть.
– Вы слышите?
– спросила Анна Матвеевна.- Что это такое?
– Это... это кто-то стучит,- взволнованно прошептал Василий Игнатьевич.
И оба старика вопросительно посмотрели на Таню, как будто в руках у этой девочки лежали все судьбы здравницы и она вольна была выбирать ту или другую.
Таня побледнела; страх сжал ей сердце; она оглянулась, но рядом не было никого, кто бы мог помочь... Все же опасность видимая и явная всегда легче скрытой... Таня встала, подождала, пока пройдет предательская дрожь в коленках, подошла к окну и распахнула его. В то же мгновение Василий Игнатьевич задул свечу.
– Впустите,- прошептал знакомый женский голос,- это я - Мокрина. Заднюю дверь откройте.
Мокрина была доярка соседнего колхоза, которая привозила в здравницу молоко.
Вот она стоит в комнате.
– Нет никого чужого?
– Нет.
– Ребята спят?
– Спят.
Тогда Мокрина вздыхает облегченно и кланяется:
– Ну, тогда здравствуйте.
И тут ее бурно обнимают все трое. Ее - первую вестницу с воли, первого друга, нарушившего их одиночество.
Мокрина еле освобождается от них и садится в кресло. Ноги у нее босы и исцарапаны колючками; вся она по самые глаза укутана в черный шерстяной платок, и под платком у нее топорщится какая-то кладь. Сколько вопросов обрушивается на нее! Она не может ответить на все вопросы, многое ей самой неизвестно, но знает главное: народ накапливает силы.
– Мне надо скорее идти,- говорит она,- пока темно. Я ведь болотом пойду... А вам велели сидеть потише, никуда не выходить, будто уехали отсюда... будто нет никого...
– Кто велел?
– Ну, кто?.. Народ велел. А вот это,- Мокрина вытаскивает из-под платка узелок,- это вам собрали... Мы ведь знаем, плохо у вас с едой... Кто что мог... Извините, что мало... Ни у кого ничего не осталось. Что подожгли, что забрали... Так что не обижайтесь...
На столе лежат печеные яйца, хлеб, картошка, небольшие куски сала.
– Кто? Кто это послал?
– Кто? Народ.
Народ с босыми исцарапанными ногами, с заплаканными глазами, окруженный пепелищами, могилами, виселицами, говорящий шепотом и пробирающийся ночью по болотам родной страны, но не склонивший голову.
– Народ,- повторяет Анна Матвеевна благоговейно.
– Ну, я пойду,- торопится Мокрина.- Я приду в следующий вторник, в это же время.
Она проскальзывает в приоткрытую дверь и бесшумно растворяется в лесу.
И кажется, что именно в том месте, где она исчезла, зажглись первые лучи зари.
Но она не пришла ни в ближайший вторник, ни в следующий.
10. Монтигомы
Солнце палило нещадно. Казалось, что где-то открыли огромную духовку и из нее лились потоки сухого, горячего воздуха. Было трудно дышать. Анна Матвеевна задыхалась, ходила с мокрым платком на голове.
– А я скоро совсем зажарюсь,- жаловалась Муся.
– Да, да,- поддакивал ей Василий Игнатьевич,- ты и так уже похожа на румяную булочку,- и он ласково щипал ее за щеку, с грустью отмечая, что эта детская щека потеряла свою упругость.
Опустились в истоме ветви берез, высохла лужица у колодца. Тишка залез под приземистую ель,- там было прохладно и пахло чем-то вкусным, наверное мышами.
Ребята попрятались в комнатах. И только в самом конце огромного участка здравницы, где лес вплотную надвинулся на ограду, где переплелись, перепутались деревья, кустарники, высокие травы и пышные папоротники, за старой заброшенной баней слышались приглушенные голоса.
Юматик и Пинька, обливаясь потом, покрытые пылью, копали землянку.