Наши собственные
Шрифт:
Встревоженная Таня остановилась на пороге.
– Что у вас здесь происходит?
– Ну, все он... Все он окаянный! Кричит, дерется, посуду бьет.
– Кто он?
– с изумлением осмотрелась Таня и увидела взъерошенного петуха, сидящего на мясорубке, с вызывающим и дерзким видом.
– Ах, вот кто!
– засмеялась она и быстрым движением схватила Одноглазого.- Ну, бейся не бейся, а сиди теперь под мышкой.
– Нет, ты не смейся, Танечка, тут дело серьезное.
– Подумаешь, серьезное! Петух!
– Да не в том дело, что петух,- заворчала Анна Матвеевна,- конечно,
– Да... это нехорошо,- задумчиво подтвердила Таня и погладила его победную головушку.
Как она любила по утрам слушать задорное его кукареканье и перекличку петухов в соседних деревнях!.. Теперь в соседних деревнях петухи не поют. И этому нельзя.
– А чего уж хорошего! Потом, Танюшка, его же кормить нужно. Нельзя же тварь животную держать некормленною. А кормить, сама знаешь, нечем.
– Нечем,- роняет Таня и все больше хмурится.
– А через неделю от него одни кости останутся. Ни себе, ни людям. А то его, может, еще и Тишка сожрет.
– Ну, и что вы хотите?
– Суп я из него сварю,- вздыхает Анна Матвеевна.- Жалко, конечно, но ведь и ему плохо, и нас подвести может. А так ребята хоть бульончику поедят. Ведь тощают ребята.
Таня крепче прижала к себе Одноглазого, и губы у нее задрожали.
– Танюшка, ведь Мусю-то больше жалко. Разве ей плохо курятинки кусочек съесть?
Таня подала петуха Анне Матвеевне и выбежала из кухни.
Вкусный парок вьется над кастрюлей. Лиля вошла в кухню и остановилась - куриный бульон!
– Анна Матвеевна, откуда это?
Старушка смотрела в сторону.
Лиля сразу все поняла, и ей стало как-то не по себе, хотя она и не была привязана к Одноглазому. Петух как петух, да еще кривой. Ведь и существуют они для того, чтобы из них варили бульон. Но все-таки... Он был такой забавный... Такой живой... И вдруг, с испугом взглянув на кастрюлю, Лиля быстро ушла.
А Таня вернулась на кухню.
– Анна Матвеевна, а что мы скажем ребятам? Они не будут есть.
– Ох, я уж об этом думала... Не знаю, прямо не знаю.
– Скажем,- из консервов. Ведь бывали такие консервы куриные,- правда, Анна Матвеевна?
– Бывали, бывали,- подтверждает Анна Матвеевна.- И у нас были. Ребята знают.
– Ну вот, скажем,- из консервов.
Анна Матвеевна согласно кивнула.
* * *
Таня оказалась права: как только ребята сообразили, что в их тарелках налит куриный суп и в золотистой его глубине плавают куски курятины, как на Анну Матвеевну посыпались вопросы: "Откуда это?", "Где вы взяли курицу?"
Разъяснения Анны Матвеевны, что это суп из куриных консервов, слабое поддакивание Тани никого не убедили. А тут еще и Лиля смотрела куда-то в сторону, и Василий Игнатьевич покашливал и поправлял пальцем свой стриженый ус, что всегда служило у него признаком волнения. И мало-помалу тарелки отодвигались, и никто не взялся за ложку. Только Леша спокойно уписывал суп за обе щеки. Жалко, что хлеба нет, а лепешка такая маленькая!
Каким-то неведомым образом влетело в столовую
– Я знаю, я не буду есть. Это Одноглазый! Вы гадкая, гадкая, Анна Матвеевна, гадкая, злая!
Слезы Муси капали и капали в злосчастный суп, и Анна Матвеевна чувствовала себя преступницей. Никто не притрагивался к тарелкам.
В это время пришел Костик.
Как всегда, он появился неизвестно откуда. Как всегда, вошел тихо, не скрипнув дверью. Остановился и поглядел на всех. Рубаха его была странно оттопырена. Он увидел суп на столе, ребят, сидящих за обедом, и на минуту даже что-то вроде улыбки проскользнуло у него на лице. Он запустил руку за пазуху и вытащил два черных круглых деревенских хлеба.
Да, этот хлеб был действительно черный.
Корка его обгорела и осыпалась на белую скатерть легкой черной пылью.
– Что это?
– спросила Катя.
– Хлеб.
– А почему он такой?.. Черный?
– Муся осторожно дотронулась пальцем до горбушки - и на пальце остался угольный след.
– Горел.
– Где горел?
– В избе. Изба сгорела, а хлеб вот... Я на пепелище нашел и принес. Если корку обрезать,- он в середине хороший. А вам нужно.
– Изба сгорела?
– Муся удивлялась все больше и больше; старшие смотрели в сторону.- А где же люди? Хозяева где?
– Не знаю,- ответил Костик и отвернулся.
И вот лежит перед ребятами черный, обугленный хлеб из сгоревшего дома, из дома, где, может быть, погибли хозяева; и пахнет этот хлеб не сладковатым дымком русской печи, а горьким запахом войны, пепелищ и смерти...
И переживания ребят из-за супа, и Мусины слезы об Одноглазом кажутся им теперь пустыми детскими горестями рядом с тем черным горем, которое шагает сейчас по родной стране.
12. Столкновение
Таня с испугом смотрела на огромную кучу белья.
– Анна Матвеевна,- сказала она беспомощно,- я посчитала: одних простынь пятнадцать штук. Что будем делать?
– Стирать.
– А как мы на керосинках столько воды нагреем?
– Нагреть-то нагреем, а кипятить-то не придется, да это не беда солнышко выбелит.
– А как мы справимся?
– Трусишки да платочки девочки простирают. А это уж мы с тобой.
И началась в "Счастливой Долине" большая стирка. Катя и Муся, усевшись на крыльце, весело занялись мелочами, взбивали белоснежную пену, пускали мыльные пузыри из расщепленных соломинок, брызгались, смеялись... Нетрудное их дело спорилось, и скоро разноцветные трусики разлеглись на траве пестрыми пятнами. А в прачечной дело шло со скрипом. Анна Матвеевна, низко согнувшись над лоханкой, шумно дышала, вытирала потный лоб, частенько отдыхала, выпрямляясь. И хотя руки ее двигались привычно ловко, видно было, что старушке совсем уже не по годам такая работа. А Тане и совсем плохо пришлось: тяжелые мокрые простыни не поворачивались, путались в ее руках, казалось, не становились белее. Резко ныла спина, болели руки.