Наши собственные

Карнаухова Ирина Валерьяновна

Василий Игнатьевич взял себя в руки и продолжал читать дальше: "Не думайте, что вы одни. Мы знаем о вас и сделаем все для того, чтобы вернуть вас домой. Вы правильно себя ведете, ребята, дорогие; мы знаем, что вам трудно. Потерпите еще немного. Только помните, надо быть очень осторожными. Пусть дом выглядит нежилым. Враг еще не появился в наших лесах, но может прийти каждую минуту. Будьте мужественны, ребята; мы скоро встретимся, друзья!"

Когда Василий Игнатьевич быстро вошел в столовую, держа в руках открытое письмо, в комнате стало тихо. Анна Матвеевна побледнела, взглянув на серый листок,

дрожавший в руке Василия Игнатьевича. Хорри невольно придвинулся к ней. Таня испуганно охнула, а Лиля деловито шагнула вперед.

– Опять переводить?
– спросила она чуть дрогнувшим голосом.

– Да нет... Не то... Это от друзей.

И, ни о чем не рассказывая, Василий Игнатьевич начал сразу же читать вслух: "Друзья! Дорогие ребята!.."

Ребята слушали, боясь пошевельнуться. На запыхтевшего Пиньку обернулись с яростью.

Василий Игнатьевич прочел письмо до конца, торжествующе поглядел на ребят. Они молчали. Старик понял и прочел все с начала.

– Вот все-таки не забыли!
– заключил он, отвечая недавним собственным мыслям.

– Что вы, что вы!
– возмутилась Анна Матвеевна, смахивая радостные слезы.- Кто ж это думал, что забыли?!

– Положите письмо на стол,- сказала Таня.- Пускай все на него посмотрят.

Ребята склонились над письмом, бережно передавали из рук в руки, строили предположения, спорили. Глаза у всех повеселели, зарозовели лица, распрямились плечи. Они не одни, о них не забыли, у них есть друзья, которые помогут, которые думают о них. Лиля была права,- их увезут отсюда.

Целый день и весь вечер разговоры шли только о письме. Все время рождались новые загадки и новые на них ответы: кто эти друзья? Где они? Кто принес письмо в дом?

Подчиняясь внутреннему убеждению Лили, ребята все чаще поглядывали на Герину дверь. "Он все-таки нашел,- думала Лиля.- Он теперь не один".

Ребята наперебой рассказывали о письме Костику, который вечером принес из лесу целый короб грибов. И он тоже взволновался и тоже украдкой взглянул на дверь Гериной комнатки.

Ужинать сели как в праздник, в торжественном молчании; письмо лежало на середине стола; надо было насмотреться на него,- после ужина его сожгут.

Долго не начинали есть, хотя грибная похлебка пахла невыносимо вкусно. Только когда Гера вошел в столовую, все взялись за ложки и смотрели на него с восторженным обожанием, и дали ему самую полную тарелку и самую густую похлебку. А он, как будто не замечая всеобщего внимания, молча ел, как всегда опустив глаза, и только удивленно взглянул на Юру, когда тот заговорщицки подмигнул ему: "Дескать, я всё понимаю". Лиля смотрела в сторону. "Зачем они пристают к нему,- думала она.- Ему ведь трудно скрывать и притворяться".

* * *

После письма жизнь как-то волшебно изменилась. Ребята повеселели, перестали хмуриться. Не важно, что горошница делалась день ото дня жиже и каши на тарелке все меньше и меньше,- это ведь ненадолго.

Не важно, что нельзя шуметь и петь,- ведь так велели друзья.

Не надо хныкать, Муся; погляди на чистый листок бумаги, лежащий на столе, он напомнит себе, что близко друзья.

И лес, обступивший здравницу и пугавший раньше, теперь уже не страшен,- он наш лес, свой, оттуда придут за нами друзья.

Жизнь

стала светлее, а между тем ребят подстерегала новая беда.

18. Новая беда

Началось все с Муси. За обедом она ничего не ела. Отодвинула тарелку с жидкой кашей, равнодушно поковыряла лепешку и вдруг положила голову на стол и заплакала. И плач был не обычный Мусин, раздраженный, капризный, а тихий, жалобный и усталый.

– Что ты, Мусенька?
– обнял ее за плечи сосед по столу - Хорри.

– Ничего,- протянула Муся и закрыла глаза.

– Таня, ее трясет, и она, как уголь в очаге, горячая,- сказал Хорри.

– Надо смерить ей температуру,- встревожилась Таня.

Василий Игнатьевич отнес девочку на руках в спальню. Таня раздела ее, поставила термометр: +39,2°.

Маленькая, худенькая, горячая, лежала девочка на кровати, неестественно вытянувшись, непрестанно облизывая сухие губы, и не капризничала, не хныкала, ничего не требовала, и это больше всего пугало.

Ребята ходили по дому на цыпочках; Анна Матвеевна и Таня пытались что-нибудь сделать для Муси, но не знали что.

Катя забилась в угол и молча глядела на подружку. Анна Матвеевна считала, что больным всегда надо дать чаю с малиновым вареньем, обтереть их теплой водой с уксусом. Может, это, и правда, помогло бы. Но не было ни чая, ни малинового варенья, ни уксуса. А девочке становилось все хуже и хуже. Даже неопытному глазу было видно, что температура повышается и бешено колотится сердечко. Девочку часто тошнило.

Во втором этаже, во врачебном кабинете, в блестящих никелированных коробочках лежали шприцы с острыми иголками, кутались в ватку ампулы с камфарой, стояли в стеклянных шкафчиках какие-то "первоочередные" лекарства, но никто не знал, как всем этим пользоваться.

Ночью дежурили у постели Муси Анна Матвеевна и Таня. Делали то немногое, что умели и могли: давали валерьянку и клали тряпочку с холодной водой на пылающий лоб.

А утром свалился Пинька. У него тоже температура поднялась до 39°. Он то покрывался потом, то бледнел и вел себя совсем не так, как Муся. Он стонал и охал, капризничал, непрерывно ворчал на терпеливо ухаживающего за ним Юру.

– Не так подушку положил, не так! Что ты, не видишь? Принеси теплой воды. Забери, она слишком теплая! Что ты мне холодную суешь!
– И так все время.

Юра сбился с ног, стараясь выполнять все требования своего капризного друга.

В соседней комнате, все так же, не приходя в себя, бормотала что-то пересохшими губами Муся.

И на вторую ночь Анна Матвеевна и Таня сидели у постели девочки. Тускло горела коптилка. В пустой комнате было темно и жутковато. Лиле и Кате Таня приказала лечь в другой спальне,- может быть, у Муси что-нибудь заразное.

– Я пойду к Пиньке,- сказала Таня,- кажется, Юра до сих пор у него сидит. Надо бы его сменить. Придется разбудить Хорри.

Юра действительно был возле Пиньки; весь скорчившись, он примостился на полу, положив голову на Пинькины ноги. И его багровое лицо и вздувшиеся губы, тяжелое дыхание и пересохший рот сразу всё объяснили Тане.

Она быстро разбудила Василия Игнатьевича и Хорри; втроем они подняли Юматика, раздели, уложили рядом с его "оруженосцем".

Юра изредка открывал глаза и пытался сопротивляться.