Наши люди
Шрифт:
– - Но пока не созрела эта историческая необходимость и нет денег, нельзя ли бесплатно -- как в американском кино -- завести такой порядок, чтоб всякий арест немедленно подтверждался судьей? (Вообще если б эти заокеанские боевики с их маниакальным уважением к писаным законам у нас не показывали, то с вами б вообще никто разговаривать не стал.) То это тоже будет посягательством на власть феодала?
– - Да, будет посягательством. И кроме того, некогда судьям дежурить, у них и так средняя нагрузка -- сорок дел в месяц.
– - Особенность феодализма --
– - Вот в феодальной Англии как проводилась чистка переполненных тюрем? Приезжал шериф и в зависимости от настроения всех выпускал или, напротив, всех вешал. Вот и у нас в прессе были предложения отменить мораторий на смертную казнь и смертников побыстрей расстрелять, а то якобы они много проедают. А их всего-то пятьсот человек -- прям объели страну!
– - Так что, у нас время для реформ еще не пришло?
– - Нет, просто одновременно с реформами надо вести просветительскую работу. Чтоб люди, которые принимают решения, учились их принимать на основе новых, правовых стандартов.
– - То есть вы и сами понимаете, за что вас не любит начальство? Оно знает, что не надо гнать лошадей, не надо спешить с реформами, когда у нас такое состояние умов. Вы тоже ведь не требуете немедля навести порядок и уповаете на медленный прогресс. Газеты потихоньку будут пописывать про гуманизм, ТВ американскими детективами приучит нас к правам человека -- и, гляди, нравы постепенно поправятся, так?
– - Да, все должно постепенно делаться. Те же суды присяжных хоть и медленно, но переустраивают среду вокруг. Вслед за ними и простые суды начали исключать из дела доказательства, добытые с нарушением закона, -вот, есть теперь такая процедура! Это культура, это как мытье рук перед едой -- приказным порядком не введешь, пока люди сами с этим не согласятся и не примут как свое.
И еще нужна политическая воля. Надо, чтоб царь был освободитель и реформатор и чтоб строго спрашивал с чиновников за подготовку и проведение реформ. А то когда ввели суды присяжных, так я сам ездил по стране, правдами и неправдами выторговывал здания под эти суды. А ведь можно было из Москвы строго приказать! Но -- нет, не приказали, сказали -- сам выбивай, если тебе надо. И это, заметьте, в лучшие времена президентской заботы о реформе -- до того как Филатов с Ореховым нас разогнали. Конвейер или служение?
– - Вы диссидент?
– - Да нет... Или, если вам угодно -- диссидент в советском понимании этого слова. Тогда диссиденты указывали власти на то, что она должна была соблюдать собственные законы. И я теперь указываю.
– - Вы -- идеалист?
– - Да. В том смысле, что у меня есть идеалы, за которые я сражаюсь. Это, например, идея правды. Верующий ли я? Да, конечно. Если говорить о моих идеалах, то они, собственно, вмещаются в короткой фразе из манифеста Александра Второго: "Да правда и милость царствуют в судах".
Иногда народные заседатели меня спрашивают: "А что будет вам, если
– - Получается, что вы один хороший, а все плохие?
– - Не так. Тут важно, как человек относится к правосудию: как к производственному процессу или как к служению. Для части моих коллег дело -это некий полуфабрикат, который нужно довести до кондиции, то есть до обвинительного приговора. И побыстрее. На президиуме за день могут рассмотреть шестьдесят дел зараз! Судьи не в состоянии в эти дела вникнуть, и в конечном счете получается, что все решает молоденькая девочка без опыта, без образования -- та, что готовит к заседанию бумажки. Это страшный конвейер...
– - Обычно судьи в Бога не верят, вы тут в явном меньшинстве.
– - Не верят...
– - И что, в этом -- проблема?
– - Нет, это не важно, у атеиста тоже есть совесть.
– - Интересная точка зрения! Ну-ка, расскажите, каким же вы видите механизм совести у атеиста?
– - Даже у атеиста может быть ответственность перед собой. Когда человек не хочет в своих глазах быть мерзавцем, -- вот и механизм.
– - Вы ведь не можете вот в этих терминах говорить со своими коллегами -- служение или конвейер. Вы скажете -- "служение", так над вами ведь смеяться будут, а?
– - Да, сейчас не всем понятно. Но пройдет время, и будет понятно.
– - Вы с ними говорили в таких терминах или нет?
– - Нет. С человеком надо говорить понятным ему языком.
– - Кто с вами по эту сторону баррикад?
– - Масса народу.
– - Кто, кто это? Могут ли эти ваши люди принимать решения на высоком уровне?
– - Ну это профессора, доктора, адвокаты...
– - Вот там на самом верху, где вы вращались, -- видели вы настоящих государственных мужей, которые все понимают и делают добрые дела хотя бы тайком, как Штирлиц?
– - Что-то не припомню... Хотя... Бурбулис претендовал на такую роль! Но он и справлялся слабо, и еще оказался плохим аппаратчиком: не удержался... Поэзия
Пашин точно не такой, как все: он не только не пьет и не боится начальников, но еще и сочиняет стихи, которые начал публиковать еще в шестнадцатилетнем возрасте в журнале "Пионер". Пару лет назад у него вышла книжечка под названием "Побег". Автор уверяет, что имел в виду не пенитенциарное, но ботаническое значение слова.
Издатели представили сборник в таких терминах: "Это философская, любовная и, так сказать, судебная лирика".
"Так он вот почему такой смелый! Потому что поэт! Он просто создает себе биографию, ему выгодно лезть на рожон!" -- попрекнете вы его.
Что на это ответить? У каждого свободного человека своя причина быть свободным; несвободные тоже, наверно, имеют каждый свое оправдание. Строки из стихов Пашина
Меня теснят под свист и гам.
Ей-богу, я не лгу,