Наши люди
Шрифт:
– - Я вас серьезно спрашиваю!
– - А вы что, решили, что я вам серьезно отвечаю? Нет, это само собой идет. Это идет пропорционально той ненависти, с которой ко мне относятся средства массовой информации.
– - Чем больше ненавидят, тем чаще показывают?
– - Совершенно верно!
– - Да... Судя по этому, дела ваши не блестящи. Я опять про имиджмейкерство. Понятно, что вы человек самодостаточный. Но не думали ли вы о том, что если б к вам возникла массовая симпатия, ваша деятельность была бы более эффективной?
– - Я за эффектами не гонюсь. Самый главный эффект... Этого эффекта я достиг: у меня с самим собой все нормально. Светло на душе
– - Вы не жалеете,
– - Ни малейшего в этом сомнения! Это был выбор не между Ельциным и Зюгановым, а между одним общественным строем и другим... Но, с другой стороны, был конкретный человек, были надежды, -- и многие надежды не оправдались.
– - Вы ждали какой-то большой благодарности и не получили ее?
– - Какая там благодарность! Бизнес -- и благодарность? О чем вы говорите! Это была чисто рациональная политика. Мы поддерживали Ельцина не потому, что ожидали, что он нас отблагодарит, не потому, что он хороший человек. Мы так и сказали Борису Николаевичу, когда с ним встречались: "Мы пришли не потому, что вас любим персонально..."
– - Буквально так и сказали?
– - Абсолютно. Мы ему объяснили: "А потому, что вы -- это единственный выход из той ситуации, в которую попала Россия".
– - Вы были первый в той группе?
– - Я... я... не анализировал, кто там первый был, кто второй, кто третий. Вот в моем союзе с Гусинским -- я был первый, я пришел к нему. И сказал: "Володя, значит, заканчиваем, время сложное, давай отложим все наши споры на потом..."
– - Это было ваше самое большое достижение в жизни -- что вы всех помирили и поставили своего кандидата?
– - Я действительно считаю, что в 96-м мы сломали коммунизм в России. Я лично испытывал очень серьезные чувства. Я действительно как бы очень... мне было очень светло.
– - Это было упоение?
– - Нет -- просто очень светло на душе. Скучно жить
– - Вы говорите, светло на душе -- как в 91-м?
– - Нет, в 91-м я плохо понимал все те расклады. Тогда я был посторонний зритель в общем все-таки, а в 96-м я чувствовал -- да, мои усилия значимы.
Честно сказать, после этого мне уже скучно жить. Больше, чем это, я в жизни уже ничего не сделаю.
1999
HHHH Валентин Гнеушев HHHH "Цирк превосходит все искусства"
Гагарин, водка, икра, балет. (И перекрытый Енисей.) Ничего не забыли? Привет, а цирк? Па-рам-пам-пам, пара-пара-парам-папам! Циркее всех цирков!
Забыли...
Это непростительно, ибо миллионы людей никогда не целовались с Гагариным на Ленинском проспекте в шестьдесят первом, не пили никогда (!), ну, пока, водки, не ели икры ложкой, не психовали над галстучным узлом, опаздывая на премьеру в Большой... Но ведь все были же когда-то в цирке, хоть раз. Да, бывает жалкий лепет про "чудеса для детворы", но в цирке главное другое -- то, что все тут, несмотря на всеобщую компьютеризацию, живое, неподдельное. Акробаты летают в самом прямом и непосредственном эфире, живые дрессировщики кладут головы в пасти неплюшевым львам, огромные слоны сдрейфили и выполняют команды маленького человечка, а сальто-мортале обходится без помощи компьютерной графики. (Ну, это мы просто в сегодняшнем русском быту немного подустали от правды, от ее передозировки, но это все временно, и цирк скоро вспомнится, опять займет достойное место в рейтинге.)
У Гнеушева очень цирковое лицо, всмотритесь: в нем проступают черты факира, цыгана, восточного всадника, мага и чародея, -- как бы такая вопиющая профпригодность. И точно, в его русской крови есть северокавказская порция, как специя.
Он в свете прожекторов, в ярко-синем богатом, от Кензо, пиджаке, с хищным веселым лицом, увешанный золотыми парижскими и разными прочими медалями, пролетом из Токио в Нью-Йорк по делам, только успевши прижать к груди красавицу француженку-жену, которая бросила ради него всю свою belle France! Не то чтоб она декабристка, но полпути от Парижа до Сибири не проскакала, но пролетела... (Они, впрочем, развелись в девяносто девятом, но это уже другая история, выходящая за рамки данного исследования.
– - Прим. авт.)
Эта масштабная многоплановая картина ослепительного великолепия была уж почти вся нарисована давным-давно, к его 40-летнему юбилею, к самому занавесу старого режима. А дальше-то как жить после этого?
В 7 часов начинается его трудовое утро. Идут репетиции в разных залах... Под музыку лазерных дисков, под руководством главного режиссера происходит изнаночная, закулисная жизнь цирка -- потная, трудовая и унылая, как на заводе. Вот некто жонглирует шариками три часа подряд, видимо перевыполняя план, и непонятно, как при этом не сходит с ума от однообразия и не сжигает ладони трением. Другой, то есть другая, ходит по арене туда-сюда, бесконечно долго, с поставленным на подбородок, спинкой, стулом... Наверное, жевать потом невозможно, ее, видимо, в обед отпаивают бульоном через шланг... А вот пара -- ловкий накачанный, но не перекачанный юноша, и неприлично, до странной, извращенной степени, гибкая девчонка с узкими бедрами. И эти двое заползают, извиваясь, друг на друга, трутся, вращаются, перекручиваются. Ты таращишься на это как дурак... Неужели, удивленно спрашивает Гнеушев, это может возбуждать? А им нипочем, плевать, ни один лишний мускул у них не шевелится. Отдохнули пять минут и опять безобразничают, елозят друг по другу потными трико. У них на самом деле, конечно, простой акробатический номер... Рядом молча стоят три слона в кандалах, прикованные к каменному полу. Раннему утру так идет колхозный теплый запах свежего слонового навоза. Им циркачи удобряют свои дачные участки.
– - Что слоны!
– - роняет Гнеушев, проходя мимо.
– - Впрочем, ну, слоны. В цирке вообще все есть! И если б сейчас были динозавры, мы б их тоже дрессировали.
Линия его жизни прочерчена вполне по-цирковому. В ней встречаются эксцентричность, неожиданность превращений, внезапность поворотов, подпрыгивания и скачки, обиды, которые чисто по-клоунски выстреливаются под конец репризы счастливым смехом. Не обходится и без нанесения клоуну побоев, жалко его, но ему же вроде не больно, так? И финал с фанфарами, с ликованием, как положено на богатом шоу, фейерверками, петардами, сверканием и звоном золота, несмотря на цирк, неподдельного и тяжелого.
Линия такая. Вот, смотрите: сначала он был бедным мальчиком в Нижнем Тагиле, почти всецело посвященном изготовлению убийственных танков; одни серые унылые заводы. Мама-учительница, отец, потом отчим, книги, которых от безденежья было совсем чуть-чуть. Книги -- тогда -- не победили: после восьми классов мальчик идет в кулинарный техникум. И не то чтобы он бросил, одумавшись, эту кулинарию, чтоб уйти в высокое искусство, нет! Доучился, окончил, был аттестован на повара-кулинара 5-го разряда и три года трудился после в ресторане! Даже сделал завидную -- вспомните, как тогда переживали из-за колбасы, многие в эмиграцию уехали воссоединяться с сервелатом -карьеру: дослужился до завпроизводством. Правда, Гнеушев, днем позаведовавши производством, вечером занимался в самодеятельности, и ролями до сих пор гордится: например, он был Саваофом -- неплохо для начала.