Нас предала Родина
Шрифт:
День выдался теплым. С безоблачного неба лило на землю весенний свет равнодушное солнце. Так же, как и год, так же как и десять лет назад. Солнцу не было дела до людских разборок.
А людям, собравшимся у Консервного, было не до солнца. Их занимало кое-что поважнее: люди хотели уехать. Хоть как-нибудь, хоть куда-нибудь. Лишь бы отсюда.
Через час наблюдений, Аланбек определил главную фигуру — полного флегматичного майора. К майору время от времени подходили люди, о чем-то шептались и исчезали потом в недрах автомобильной колонны.
— Вон, —
— Алан, — сказал Борис, — может, и ты?
— Придется тебе теперь самому. Как кончится все — приезжай. Мой дом — твой дом, ты знаешь.
— Прощай! А может…
— Да иди ты уже! — подтолкнул его Аланбек. — И не прощай, а до свиданья!
Борис согласно кивнул, вытащил из-за подкладки волшебную стодолларовую бумажку и твердым шагом двинулся к застывшему под весенним солнцем майору.
Борис. Минводы — Саратов
За окном над запорошенной тонким снежком равниной Сальских степей тихо плыла луна. Поезд ужасно болтало, и казалось, что луна тоже шатается. Как пьяная.
Или как раненая.
Борис вздохнул, отвернулся от окна и закрыл глаза. Внизу неугомонные соседи в который раз пили чай, вверх поднимались запахи колбасы, заставляли судорожно сжиматься пустой желудок. Ничего страшного — недолго осталось.
— Та-та-там, — стучали, убаюкивая, колеса, — там-там-там.
— Бо-ря. Бо-ря! Боря! Не слышишь?
— А! — воскликнул во сне Борис. — Кто это?
— Ну вот! — усмехнулся голос. — Уже не узнает!
— Ты? А почему телевизора нет? Давно тебя не было!
— Давно, — согласился невидимый телевизор. — Поздравляю!
— С чем? — удивился Борис.
— С тем, что остался жив! Впрочем, я в тебе и не сомневался. Ты же у нас «невезучий».
— Да ладно тебе вспоминать, — обиделся Борис. — Ты мне лучше скажи…
— Скажу, — перебил голос, — теперь все скажу! Ты про Иру и Славика хочешь узнать? Живы ли?
— Вот еще! — возмутился Борис. — Я и сам знаю, что живы, и завтра мы увидимся.
— Надо же! Похвальные перемены. А что же ты хочешь узнать?
— Ты скажи мне вот что, — заторопился Борис, словно боясь, что потом не осмелится. — Скажи, что будет дальше? С городом, с войной, со страной? Вообще…
— Ого! — сказал голос. — А зачем тебе? Не лучше ли о себе подумать? Ну ладно, обещал ведь. Слушай.
Голос замолчал. В голове у спящего Бориса тихо зазвучала музыка, темнота понемногу рассеялась, и перед глазами, как в калейдоскопе, поплыли картинки родного города.
Узнать его было трудно.
Разбитая гостиница «Чайка» без крыши и без бегущей строки. Обгоревший остов института, разбитый «Аракеловский». Руины на месте родных, известных с самого детства кварталов возле музучилища. Изуродованный «Грозгипронефтехим», обрушенный мост. Улицы без асфальта, деревья, похожие на столбы, наспех засыпанные могилы, трупы, смрад.
И тянущийся
— Город?.. — тихо сказал голос. — Город теперь такой. Того, который ты знал, больше не будет никогда. Будет новый, совсем другой. Чужой. Да и это еще будет не скоро. А пока будет война. Долго, очень долго, Боря. Будут еще тысячи и тысячи жертв, кровь, слезы. Постепенно все привыкнут к этому и перестанут удивляться. Привыкнут к тому, что в далекой республике гибнут люди. Свои и чужие. Всякие. Человек ко всему привыкает. Тем более страна.
— Что ж, это не кончится никогда? — спросил Борис.
— Смотря что. Война? Война кончится. Почти.… Но и мир не настанет. И к этому тоже все привыкнут.
— Почему?
— А войну легко начать, Боря. Очень легко. Закончить трудно. Так и будет — и не война, и не мир.
— А народы?
— Народы? Тоже ничего хорошего. За долгие годы будет столько понаворочано, столько крови прольется, что забыть это окажется очень не просто. Взаимная ненависть достигнет такого накала, что будет казаться: все — это уже навсегда.
— А это навсегда? — спросил Борис.
Голос молчал.
— Навсегда? — повторил Борис. — Что молчишь? Нав.…
Картинка сменилась. Перед закрытыми глазами вновь возник еще целый, не знающий, что жить ему осталось совсем недолго, город.
В машину со свистом врывался прохладный воздух, и Борис потянулся поднять стекло.
— Не надо, — сказала Ирина, — пусть дует. Хорошо!
Темно-зеленый «Москвич» притормозил перед запоздавшим автобусом и вновь зашуршал шинами. Справа осталась громада Президентского дворца, рядом — несколько палаток, где днем записывались в ополчение. Чуть дальше темнел Совет Министров и площадь с угомонившимся на ночь «бессрочным» митингом. Слева потянулось пятое Жилстроительство. Народу на улицах почти не было.
— Ага, — хмыкнул Аланбек, — еще бы не хорошо! Женщине столько коньяка нельзя!
— Наглый лжец! — засмеялась Ирина, посмотрела налево и задумчиво объявила: — А я всю жизнь мечтала на площади станцевать.
«Москвич» резко взвизгнул шинами и повернул налево.
— Алан! — испугалась Ирина. — Ты чего?
Аланбек только усмехнулся. «Москвич» пересек давно не обновляемую сплошную полосу, влетел на площадь и резко затормозил у бывшего памятника Ленину. Алан включил музыку погромче, вылез из машины, открыл заднюю дверь и церемонно протянул руку.
— Мадам, разрешите вас пригласить! Надеюсь, ваш джентльмен не против? А, Боря?
— Бред!
Ирина остановилась, Аланбек удивленно поднял брови.
— В чем дело?
— Бред! — повторил Борис. — С ума сошли?
— Не бойся ты, все будет хорошо.
— Потому что ты здесь, да? А если б не было? Бред! Пир во время чумы!
— Да… — вздохнул Аланбек. — Тяжелый случай. Ира, ты танцевать будешь?
— Ну, правда, Боря, — улыбнулась Ирина. — Все равно нам не изменить ничего, что ж теперь.… Один разок, ладно?