Нас предала Родина
Шрифт:
Дверь приоткрылась, в кабину переговорного пункта прошмыгнул Славик, молча присел рядом.
— А вы не смотрите телевизор: мало ли что там показывают. Вы что, Борю не знаете? Я уверена: он скоро будет здесь! Что? Да есть у него деньги, есть! Двести долларов, в потайном кармане. И адреса все есть, и телефоны.
— А может, он их потерял? — вставил Славик. — И телек мы не смотрим, потому что у нас его нет.
Ирина отмахнулась.
— Как вы там? А здоровье? Да? Все-таки вшестером в одной квартире. Правда?
— У них еще собака.
— Нет, это Славик. Сыночка,
— Комната! — пробурчал Славик. — Сарай! Ты еще про крыс расскажи, и что в потолке дырки.
— Да это опять Славик! — повысила голос Ирина. — Говорит, что у него все хорошо. Сейчас я ему трубку дам.
Ирина протянула трубку сыну и погрозила ему кулаком. Славик понимающе кивнул.
— Привет, ба! — закричал Славик. — Как вы там? У нас все хорошо! Не, кушаем нормально: макароны, сосиськи американские.… Учусь тоже нормально. Новое жилье? А что, хорошая комната — большая. Дагестанец один сдает. Соседей сколько? Черт его знает — человек десять. Да ты не волнуйся, ба, правда, хорошая комната! Не, не холодно, только когда из дырки дует. И крыс нет! Что?
Славик отодвинул трубку от уха и растерянно протянул ее Ирине.
— Мамочка, время кончилось.
Ирина широко открыла глаза, положила трубку и согнулась в истерическом смехе.
— Ты что, мам? — спросил Славик. — Что смешного?
Борис. Грозный
Флага на Президентском дворце не было, стены закоптились, сквозь пробоины просвечивало небо. Дворец уже не напоминал замок, как тогда — в декабре 94-го, сто лет назад. Но он по-прежнему темнел на той стороне Сунжи на фоне мутного мартовского неба.
А здесь не было ничего.
Не было двора, не было кураги и винограда, не было шестнадцати квартир. Не было подвала, не было стен, не было крыш. Не было высоких окон, не было заколоченного парадного входа, не было фронтона с цифрами «1895». Дома тоже не было.
Была груда кирпичей.
Борис снял с плеча сумку, подошел поближе.
В принципе, он почти этого и ожидал. После церкви без купола, после шестнадцатиэтажки, похожей теперь на обломанный зуб, после сплошных руин на месте «Алмаза», после полностью развороченного проспекта. После новогоднего пожара, наконец.
Ожидал.
И все же…
Взгляд скользил по уродливой куче и не видел ничего: ни проживших век кирпичей, ни обгорелых кусков кровельного железа, ни полуразложившегося трупа собаки. Перед глазами вставали высокие полутемные комнаты с пробивающимися через закрытые ставни лучиками солнца. В лучиках кружились в затейливом танце пылинки, пахло теплом и уютом, и издалека-издалека, из невообразимой бездны веков звал его мамин голос: «Боря, сколько раз тебе повторять! Обедать!»
Борис поставил сумку на землю, отмахнулся от Аланбека и, балансируя на обломках, залез на кучу. Среди обломков что-то мутно блеснуло, Борис с трудом наклонился, откинул кирпич, и на руку легла почти не обгоревшая дедовская медаль.
«Карр!» — завистливо удивилась
Боевики ушли ночью, тихо и незаметно, и тогда стало ясно: все. В убежище за дверьми с надписью «боевиков нет» все замерли в тревожном ожидании. Но прошло еще дня два, пока по проспекту не проехал первый БТР, и только тогда появились солдаты.
Аланбек уговаривал подождать еще немного, но Борис уперся. Осколок кирпича врезался во время «концерта» ему точно между лопаток, несколько дней он еле двигался. Спина болела и сейчас, но ждать больше не было никаких сил.
Вышли утром.
Прошли по разбитому, усеянному осколками, проспекту Ленина мимо разбитых и обгоревших домов; перед мостом Борис не выдержал и свернул налево, к родительскому дому.
К тому, что от него осталось.
— Боря, — тихо сказал Аланбек, и Борис вздрогнул, — хватит. Пошли.
О Культпросветучилище напоминали одни разбитые стены, дальше было еще хуже. Вместо шестиэтажного дома перед мостом возвышались два этажа сплошных руин, узнать, где здесь был маленький магазин, а где кафе, было абсолютно невозможно. Трамвайные рельсы на мосту засыпало грязью, асфальта почти не было.
Зато было кое-что новое: бетонная коробка с бойницами — блокпост. Рядом стояли трое военных и внимательно оглядывали прохожих. Двое замызганных мужчин подозрений, видимо, не вызвали, и Борис с облегчением ускорил шаг.
Зря.
— Стоять! — вышел из-за блокпоста молодой офицер в камуфляже. — Документы!
Сзади подошли еще двое, такие же молодые, дерзко-веселые.
— Туманов? — военный посмотрел на фотографию, потом на Бориса, опять на фото. — Ишь ты, а на рожу — настоящий чех. Что ж ты, падла, с чеченом вместе ходишь? Продался?
— Мы живем рядом, — сказал Борис.
— Живете? — вкрадчиво улыбнулся офицер и вдруг заорал: — А может, воюете? Раздевайтесь!
— Что? — не понял Борис.
— Раздеться! — демонстративно дернул автоматом офицер. — Оба! Суки!
Аланбек снял плащ первым.
— Все снять, до пояса!
Военный, преувеличенно морща нос, осмотрел плечи и недовольно бросил:
— Одевайтесь! Свободны… пока.
От Сунжи налетел холодный ветерок, обнаженная кожа тут же покрылась «мурашками». Но ветерок принес еще кое-что, и это «кое-что» было очень приятным. Борис потянул носом, покрутил головой, определяя направление, и застыл, не в силах отвести взгляд. Так и стоял, пока одевался: с повернутой в сторону головой и мечтательным выражением на лице.
А в десяти метрах, на бетонном блоке сидели двое солдат и ели из банок тушенку.
Ушли проверяющие, пнув напоследок сумку, оделся и сделал шаг вперед Аланбек, а Борис все стоял. Живот свело судорогой, нос втягивал давно забытый запах, а зрачки бегали вниз и вверх, следя за движениями ножа. От банки в рот, от банки в рот, от банки в рот…
Солдат, словно почувствовав взгляд, поднял глаза, посмотрел на Бориса, отвернулся. Опять поглядел, отвернулся. Борис смотрел.
— Эй, дед, — позвал солдат, — иди сюда! Ты, ты! По-русски хоть понимаешь? Иди, не бойся!