Нас предала Родина

Семёнов Константин Юлианович

Десять шагов.

Ирина вылезла из машины, сделала широкий шаг, потом еще один, поменьше, и остановилась. Что это у него за куртка? Как на пугале. Господи, а шапка! Боря…

Семь шагов.

Борис замедлил шаг, свободной рукой снял шапку, пальцы разжались, и серая вязаная шапочка упала на асфальт.

Четыре шага.

Ирина машинально опустила взгляд, провожая падающую шапку, наткнулась на наступившие на нее итальянские сапоги и впервые за вечер улыбнулась. Подняла переставшую дрожать руку, сняла с головы шарф и тряхнула головой.

Два шага.

Затмевая

неоновый свет, заструился над привокзальной площадью черный водопад, и Борис остановился.

«Боря, — беззвучно сказала Ирина, — что ты так долго?» «Какая ты красивая!» — не открывая рта, ответил Борис. «Я уже устала ждать, Боря, я даже подумала, что ты не придешь. Один раз». «Один раз — это ничего. Я же пришел». «Я с тобой разговаривала. Ты слышал?» «Там было плохо слышно, Ира. Но я услышал.… Какая же ты красивая!»

— Ира! — откуда-то издалека прокричала Вика. — Боря! Вы что молчите?

Один шаг.

Серо-голубые глаза стали синими, заполнили весь мир. Ирина подняла руку, осторожно провела по бородке.

— Ира… — шепнул Борис, — я грязный.

Ирина улыбнулась, взяла его за шею, потянула. Борис рукой с обломанными ногтями осторожно тронул ее за плечо, нагнулся к раскрытым губам и мир исчез.

Хлопнул выстрел. Впервые за долгое время Борис не смог определить из чего стреляли и открыл глаза: у машины стоял Женя с дымящейся бутылкой шампанского.

— Горько! — сказала Вика. — Все-таки мы увидели, как вы целуетесь! Пусть и не на свадьбе!

Женя открыл дверь, наклонился, включая магнитофон.

Ирина вздрогнула и требовательно раскрыла губы, Борис закрыл глаза. В темноте зажигались и гасли звезды. Зажигались, гасли и снова зажигались.

Далеко-далеко, в городе, где они когда-то родились, где мечтали, страдали и любили, в городе-призраке, где униженные, расстрелянные и забытые навечно остались частицы их душ, в городе-памяти, который останется теперь с ними навсегда, снова стреляли.

А над исчезнувшей для двоих площадью чужого города тихо пел магнитофон.

Czy warto bylo kocha'c nas?Moze warto, lecz ta karta 'zle gral czas…Nie spoczniemy, nim dojdziemy,Nim zajdziemy w si'odmy las.

Эпилог

Карагач умирал. Кора потемнела и потрескалась, ствол изъели древоточцы, корни подгнили. Все больше становилось засохших веток, все меньше и меньше распускалось листьев. Не успевали созревать все более редкие крылатые орешки.

А ведь карагач был совсем не стар, он мог бы жить еще сотни лет, и сначала так и казалось. Проклюнувшийся из одинокого орешка росток быстро превратился в высокое дерево с шероховатым серо-бурым стволом. Шелестела на ветру громадная крона, летели крылатые орешки. Над ущельем раз за разом вставало солнце, дни превращались в годы, и карагач медленно, но верно догонял своих соседей.

Карагач вырос на высоком крутом склоне. Внизу яростно бурлил горный поток, на другом берегу вдоль

реки петляла узкая дорога. По ней вечно сновали хлопотливые и опасные создания — люди.

Люди занимались своими непонятными делами и на карагач внимания не обращали. Лазали на горы с мешками за спиной, разводили огонь, жарили мясо, оглушали музыкой. Одевались они похоже — карагач различал их с трудом. Потом все как-то внезапно прекратилось: смолкла музыка, исчезли шумные компании. Люди надели одинаковую пятнистую одежду и стали еще опасней. С востока потянуло гарью.

Однажды на склон, где рос карагач, с неба посыпалось железо. Падали вековые сосны, ломались горные березы. Большой раскаленный осколок железа вонзился в серо-бурый ствол карагача и почти перебил его пополам.

С тех пор карагач так и не оправился. Он еще держался, но силы уходили с каждым годом, и на многое их уже не хватило.

В тот год лето выдалось особо дождливым. Порывы ветра обрывали еще молодые ветки, дождь срывал листья. Карагач склонялся все сильнее и однажды не выдержал. Ствол обломился с сухим треском и полетел вниз. Упал на небольшую каменную террасу, разломился на части. Один из обломков медленно покатился к краю террасы, на минуту завис и стремительно рухнул на дно ущелья, в бурлящий речной поток.

Река называлась Асса.

Река подхватила обломок, развернула его несколько раз и со скоростью бегуна понесла вниз.

Скоро коряга миновала Верхний, а потом и Нижний Алкун и помчалась дальше. В горах село солнце, опять пошел дождь. Под покровом темноты остаток дерева проплыл мимо Мужичей.

Асса принимала в себя воды ручейков, ручьев и речек, становилась все полноводней.

Остался позади Алхаст, течение замедлилось, река разлилась. Карагач постоянно застревал, но неизменно река освобождала его из плена и несла дальше и дальше.

Днем карагач, минуя посты, пересек совсем не эфемерную границу между Ингушетией и Чечней. Никто этого не заметил.

Около бывшей станицы Ассиновской бревно обстреляли камнями местные пацаны. Коряге это не помешало.

На равнине Асса разлилась, начала петлять, коряга снова несколько раз застревала.

Перед Закан — Юртом в реку влились воды бегущей с гор Фортанги. И хоть Асса стала еще более полноводной, существовать ей оставалось недолго. За селом свинцовые воды Ассы соединились с мутным, желто-коричневым потоком другой реки, текущим по равнине с запада.

Река называлась Сунжа.

Это была совсем другая река — медленная, несущая глину и ил. Правда, сейчас и эта река бурлила и ревела, как самолет при форсаже. Напитавшись водой, коряга потяжелела и плыла теперь, чуть выступая из воды. Но — плыла.

Миновав село, Сунжа начала причудливо петлять. Она плавно поворачивала на север, потом на восток, на юг; извилины образовывали почти полные кольца. Течение все больше замедлялось.

Пройдя по прямой не более восьми километров — река из-за извилин накрутила гораздо больше — Сунжа миновала Алхан-Калу, приняла в себя более светлые воды Мартана и, петляя, устремилась к раскинувшемуся на западе большому городу.