Нас предала Родина
Шрифт:
И все сначала.
— Боря, хорош, — сказал сверху Аланбек.
Борис передал ведро, с трудом вылез на мост.
Тележка запрыгала по остаткам асфальта, из ведер полетели брызги. Кроме двух ведер на тележке стоял закрытый крышкой молочный бидон и трехлитровая канистра.
Та самая, принесенная из микрорайона вместо сапог. Борис этого уже не помнил.
На востоке начинало светать.
Как всегда выстрела слышно не было: просто в землю, выбив фонтанчик пыли, вонзилась пуля, и через несколько секунд вторая. Не ясно было и откуда стрелял
Тележка покатилась быстрее.
Где-то рядом воздух взорвался от автоматных очередей, и тут же на западе несколько раз коротко бухнуло.
Борис еще ничего не понял, а мозг уже отдал команду, и тело автоматически бросилось ее выполнять.
Голова втянулась в плечи, корпус наклонился, руки поднялись к голове. Ноги, ставшие вдруг молодыми и сильными, широкими шагами помчались к ближайшему подъезду. Местонахождение подъезда мозг, как всегда, запечатлел заранее, и теперь на поиски самого короткого пути не требовалось ни мгновения лишнего времени.
В подъезд Борис влетел почти одновременно с первыми взрывами. Аланбек задержался лишь на секунды.
А через мгновение вокруг уже грохотало. Короткие гулкие «БОММ» следовали один за другим, и тут же перекрывались резкими сухими разрывами. Свиста слышно не было.
Они заползли вглубь подъезда, легли на бетонный пол и замерли. Пол был холодным и грязным, усеянным осколками штукатурки, бумагами и обломками мебели. У стены валялся разбитый телевизор.
Ничего этого они не замечали.
Обстрел то усиливался, то почти затихал, время почти остановилось. Наконец, минометы устали, и в подъезд неуверенно вползла тишина. Борис немного подождал, осторожно приподнял голову, прислушался. Тишина после обстрела казалось невозможной, звенящей. Было отчетливо слышно, как стучит сердце.
Зашевелился Аланбек, встал, начал отряхиваться. Борис лежал. Ставшую почти звериной интуицию что-то не устраивало, что-то было не так. Чертик в голове тревожно зашевелился, сердце ударило в набат. «Ложись!» — крикнул Борис и попытался втиснуться в пол. Бетон уже гудел, а еще через миг загудел и воздух. «У-у-уу!» — взвыло вдалеке, мгновенно приблизилось, заполняя диким воем весь мир. «Уу-уу-ду!» Секундная задержка, когда казалось, что от тяжелого, сводящего с ума воя лопнет голова, и, наконец, пришедший почти как избавление, треск взрывов. И тут же новое: «У-у-ду!» И опять лопается голова, сам собой открывается рот, а тело срастается с прыгающим полом.
Тишина упала внезапно.
Борис полежал, прислушиваясь к притаившемуся советчику, ничего не услышал, сел, вытер слюну на подбородке и полез за трубкой. Через минуту поднял голову Аланбек, вопросительно посмотрел на Бориса и сел рядом.
Где-то в микрорайоне изредка глухо бухал миномет, в стороне Минутки так же редко хлопали взрывы, а на холодном полу разбитого подъезда тихо сидели два грязных, бородатых
Табачный дым здесь ничего не держало.
«Как там вода? — подумал Борис. — Может, не зацепило?»
Вода сегодня была очень нужна: совсем одолели вши. Голову он мыл и мазал керосином недавно, а вот с бельем было плохо: то, что Алан брал для себя из квартиры сестры, для Бориса было слишком велико. Но вот вчера наконец-то попалась квартира с подходящей одеждой, и теперь в сумке лежали чистые рубашки, трусы и даже носки. Оставалось только нагреть воду и обмыться. Старое — изношенное и с копошащимися вшами — выкинуть или сжечь.
Но для этого сначала нужно было дотащить воду.
Воду…
Дыхание внезапно участилось, в голове что-то щелкнуло. Сначала тихо заплескалась вода, потом исчез грязный полуразбитый подъезд. По кафелю полутемной ванной прыгали мокрые блики, сверху обнаженную кожу покалывали тугие струи, а руки обнимали что-то теплое, родное, полузабытое. Что это? Грудь с набухшим соском, мокрые черные волосы, запрокинутое лицо с дрожащими веками.
Что это, кто? Разве еще…
Борис закашлялся, судорожно выпустил дым и резко встал. Отмахнулся от Аланбека, спустился по ступенькам и вышел на улицу.
Одно пустое ведро валялось у тележки, из второго через пробитое отверстие тонкой струйкой лилась вода. Молочный бидон и канистра стояли целые. Борис схватил канистру, потряс, чувствуя как плещется вода, прижал к груди. Снова потряс, прислушался. Опять заплескалась вода, и в голове тихо-тихо, на пределе слышимости, запела, казалось, уже забытая напрочь мелодия.
— Ты что, дурак? — зашипел от подъезда Аланбек.
— Сам дурак, — почти весело сказал Борис. — Пошли уже, не будет больше ничего!
Ирина. Саратов
— Из Грозного? — мягким участливым голосом переспросил батюшка. — Да.… Сколько же вам пережить пришлось, страшно представить! Жилья нет? И без вещей? Да, это тяжко. Но ничего, надо терпеть — главное, что сами живы. Надо терпеть и молиться. Ты крещеная, дочь моя?
— Нет, — очнулась от гипноза Ирина.
Священник осуждающе поджал губы, помолчал и снова начал призывать терпеть и молиться. Слова мягко нанизывались на слова, глаза смотрели сочувствующе — осуждающе, почти гипнотизировали, и Ирина немного поплыла.
Расписанный потолок и колеблющееся пламя свечей перед ликами вдруг исчезли. Лицо священника сменили лощеная физиономия чиновника и по-отечески улыбающийся с портрета президент.
— Где же вы ходили? — недовольно спросил чиновник, доставая из коробки пакеты. — Наверное, не очень и надо. Макароны — две пачки, рис — одна пачка.… Все давно уже забрали, одним вам держим. Сосиски, курица, чай.… Учтите, это разовая акция. С чаем проблема. Это на троих, придется отсыпать.
Чиновник вскрыл пачку и стал отсыпать чай прямо на лист бумаги.