Нарвское шоссе

Юрьевич Сезин Сергей

Во время моего пребывания на посту ничего не произошло, но только я прилег, как начался артобстрел.

Все повскакивали и разбежались по постам. Но это была немецкая подлянка – так они нам спать не дали: бросили десяток снарядов и замолкли. А под утро еще раз так сделали. Попадись мне тот артиллерист! После второго подъема мне жутко хотелось спать, но заснуть никак не мог. Зевал до хруста в челюсти, глаза прямо сами склеивались, но не спал. Вот еще напасть. Поэтому мне еще больше захотелось немецкого артиллериста найти и закопать. В не совсем целом виде. Поскольку придумывать ему разные казни быстро надоело, я вспомнил рассказ Островерхова про гибель Щорса. Вроде я тоже слышал, что застрелили его свои, но не смог точно вспомнить, по телику или по радио это было. И деталей тоже не запомнил. Хотя вроде бы фамилия убийцы была другая, не Наумович, а вроде на букву «П». Подумав про это, я ощутил, что мне стыдно. Вроде как про все я слышал, читал, смотрел, но почти ничего не помню, кроме того, что вроде как было где-то про это. Я что – старый дед, который во всем участвовал,

но столько всего переделал, что уже не упомнит, где и что?! Сплошные «воспоминания непомнящего»! И при этом я не могу сказать, что дурнее всех своих знакомых. Все мы так же знаем, как и я: то есть все обо всем – и ничего конкретно. Мы про все слышали – и это все; только слышали. Ну, тут я может малость перегнул, и если кто-то чем-то интересуется, то знает побольше. Вот интересуют его самураи и катаны, и он знает, что такое танто, а что такое вакид-заси. Но вот меня японские дела не интересуют, и от аниме скулы сводит, потому как что такое вакидзаси – я еще знаю (это короткий меч у самурая), но вот что такое танто – нет. Только само это слово. Но японское – это одно, я вот припоминаю, что мы как-то весной с пацанами разговаривали. Дело было на проспекте Суворова, и вот зашел разговор, кто такой был этот Суворов. И что мы вспомнили? Только рекламу: «Звезду Суворову Александру Васильевичу!» А Славка этого фельдмаршала перепутал с разведчиком Суворовым, который «Ледокол» написал и на Запад сбежал. И то его еле убедили, что царица Екатерина жила давно, и не мог Суворов от нее на Запад бегать и писать про коммунистов. Потом подошел Кирилл и залез в интернет со смартфона – да, это два разных человека. Мы еще почитали про реального Суворова, и оказался он нереально крутым полководцем, который поражений ни разу не понес, и его короли даже приравнивали к своей родне! Во как! А мы оказались лопухами, ничего не знающими. Амеры своего генерала Гранта за боевые заслуги в президенты выдвинули, и теперь всякий, у кого полсотни баксов есть, его знает, а мы… Я еще тогда почувствовал: что-то с таким надо делать, но потом как-то забыл.

Но судьба – она такая: если что-то надо делать, а ты тянешь Тома Кокса, чтоб сейчас не браться, то отложенное дело к тебе вернется, как растянутая пружина. Вот сейчас меня пружина и догнала. Хватит дураком ходить, надо хоть немного чердак заполнить. Я бы даже сейчас книгами занялся в свободное время, только где их здесь возьмешь…

Следующий день прошел для нас тихо. Несколько раз обстреливали, и все. Артиллерия гремела где-то северо-западнее и в стороне Кингисеппа. Там громыхало особенно сильно. Мы не могли догадаться, что там было, потому строили разные догадки. Большая часть из нас склонялась к тому, что наши подбросили резерв и наносят контрудар. Хорошо бы, если это было так.

Перебоев в снабжении пока не было. Но мы, собственно, пока серьезно не воевали.

Может, завтра в сводке что-то прочитают нам. А пока непонятное вокруг творится, а что – не знаешь. Может, будь я раньше не таким, как был, сейчас стало бы чуть понятнее, но пока – сплошное томление и ожидание чего-то…

Мне опять вспомнилась песня Алькор, только уже другая…

Ровных граней отблеск алый. Знаний – мало, мало, мало! Входит прошлое кошмаром Сквозь старинное стекло.

Блин, а прямо в точку! Не знаю, про что эта песня – вроде как про какого-то волшебника, раз там про начерченный мелом круг. А что там дальше? Кажись, про право выбора и монету, вставшую при этом на ребро. Вот мы, наверное, как та монета на ребре – стоим и не знаем, куда свалимся: в сторону смерти или в сторону жизни.

Может, и не стоим, а катимся, но разницы большой нет…

Но немцы про нас не забыли, они просто отвлеклись. Оттого утро началось с ураганного огня, которым с дота смело всю маскировку. В дот было еще несколько попаданий, кажется, два, но он выдержал. А так: кромешный ад, лампы то и дело гаснут, дот качается, по ушам бьет, как молотом, дышишь сплошной пылью и гарью, которую засасывает вентиляция… Я додумался открыть рот, оттого стало чуть легче. Так и сидел, рот раскрывши. Егор во время маленького антракта спросил, чего это я варежку раззявил. Я ему и ответил, что так ушам легче, такое у взрывников и пушкарей принято. Он при следующем припадке ярости у немцев так и сделал и сказал потом, что действительно легче стало.

Когда налет закончился, двух вторых номеров Волох отправил в траншею, чтоб осмотрелись и исправили повреждения. И я в их число попал и увидел, что взводный чрезмерный оптимизм проявил. То, что мы накопали, полузасыпано. Брустверы и задние валики покорежены, а одна из открытых площадок вообще в воронку превратилась. Дот с тыла оголился, как кормовая часть у павиана, — весь бетон наружу. Щепки от внутреннего каркаса маскировки засыпали все вокруг.

Но бетон, хоть и оголился, практически целый – глубоких выбоин нет. В общем, надо всем за лопаты браться и копать отсюда и до обеда. А копать, наверное, не придется, вон начинается стрельба – с левого фланга, от дороги и идет к нам. Я побежал обратно в дот и доложил Волоху, что там происходит и что начинается стрельба. Волох, безуспешно и с руганью крутивший ручку телефона, оторвался от него, выслушал и скомандовал мне помочь вытащить средний пулемет из амбразуры на открытую площадку и идти потом к своему пулемету. Я ответил: «Есть!» и подхватил две коробки с лентами. А пока

они ставили пулемет на станок, быстро приволок еще две. Ну, на первое время им хватит, а дальше пусть сами бегают. Мне пора на свою амбразуру. Занял свое место, отдышался и тихо рассказал Егору, что я видел и что я делал. Но рассуждать о впечатлениях времени нам долго не дали. Дали команду на открытие огня. Вообще должен сказать, что все кинофильмы, что я смотрел, про команды на открытие огня неправильно рассказывают. Ну, может, в фильмах про артиллеристов они не врут, но по нашей части – совсем неправдоподобно. Потому что, командуя пулемету на открытие огня, командир должен сказать, по какой цели (пехота или пулемет), направление огня, прицел и целик, расход патронов, а потом уже скомандовать: «Огонь!» В кино обходятся только последней командой. Вообще можно разрешить расчету вести огонь самостоятельно. Тогда мы сами будем все решать с прицелом и прочим.

Стреляли мы много. Второму номеру ведь много не видно, и он бой может описать по расходу патронов и по другим признакам вроде устраненных задержек или смен воды в кожухе. От смены воды мы почти избавлены (если с открытой позиции не стреляем), так что могу сказать, что расстреляли мы шесть с небольшим лент и дважды устраняли поперечные разрывы гильз. Опять были пороховые газы, с которыми вентиляция не успевала справляться, гильзы в гильзоотводе почти что не застревали. Немцы, хоть огонь их и прижал, от атаки не отказались и старались подползти, пользуясь разными кустиками и холмиками. В принципе это была дуэль, потому что в поднятую заслонку и противорикошетные уступы амбразуры регулярно попадали пули. Когда в них попали первые две пули, я ожидал рикошета куда-то в себя или Егора. Потом было не до этого, пули рикошетили, но не в нас. Стреляли какие-то отдельные стрелки, но не снайперы и не пулеметчик. Иначе бы попали. А так мы продолжали стрелять. Пока не подошел не то танк, не то самоходка и стал бить по доту. Сначала по пулемету Бориса, потом по тыльной стене. Не знаю, отчего он потом сместился, искал ли более уязвимое место или наши пушки тоже в него стреляли. Попал он в нас раза три. Дот весь сотрясался, мы в дополнение к пороховым газам наглотались еще и пыли. Ушам было тоже больно, словно мы сидели внутри барабана, на котором били в набат, как в фильме «Огнем и мечом». Бориса побило влетевшими в амбразуру мелкими осколками, но он из строя не вышел.

Танк куда-то отодвинулся или просто перестал стрелять. Но мы попали в какую-то «черную дыру». Левая и средняя амбразуры были закрыты из-за того, что по ним стреляли, открыта была наша амбразура, и был поднят перископ, но не было видно почти ничего. Кругом – дым. Наверное, немец из танка стрелял не только фугасными снарядами, но еще и дымовых добавил. Стрелять было некуда – сплошная пелена. Волох тоже ругался, работая с перископом. Потом скомандовал приготовиться к контратаке.

Я отвлекся на проверку, сколько у меня патронов для контратаки, и не заметил того, что увидел Егор. А он, как пружиной подброшенный, вскочил и захлопнул бронезаслонку. Должен сказать, это не просто так – отпусти, и сама закрылась. Тут навык нужен. У меня так быстро бы не получилось. И вслед за этим в заслонку как ломом вдарило.

Егор заорал: «Ура!» и от избытка чувств врезал мне по плечу не хуже, чем эта хрень по заслонке. Я глядел на него и не допирал. То есть я уже понял, что он что-то важное сделал, что аж самому стало радостно, но что конкретно? А, вот теперь чувствую, теплее стало. И сильно. Ай да Егор! Горели бы мы сейчас в адском пламени неугасимом, если бы не он! Но я уже это думал на бегу, выскакивая из дота, потому что комендант подал команду на контратаку. Так что сейчас мы контратаковали вчетвером под командой Островерхова – он, два вторых номера и Паша Черный. Моня уже распахнул дверь и прикрывал нас, стоя наготове у амбразуры. Мы вылетели из дота, разворачиваясь влево, и попали почти в сплошную пелену дыма. Вокруг была перестрелка, только фиг поймешь, что, где и как. Можно было только понять, что справа работает наш «максим», а чуть левее – явно немец, потому что он стрелял на слух чаще. Куда ж атаковать? Я вскочил на кучу земли, явно выброшенную взрывом, чтоб оказаться выше дыма и увидеть, где немцы. От удара в голову сознание погасло.

…Очнулся я от запаха нашатыря, который мне кто-то подсунул под самый нос. Я чихнул и… очнулся. Только возвращение обратно в сознание сопровождалось головной болью и тошнотой. На секунду я даже подумал, что сейчас вытошнит, но обошлось. Глаза разлепились, и я увидел Моню и ватку с этой отравой в его забинтованной руке. А, ну да, я здесь, на второй линии обороны, двадцать первого августа после не очень удачной для меня контратаки. Не мешало бы знать, сколько я валялся в отключке и что мне конкретно отбило. Потянул к лицу правую руку, она поддалась и коснулась лица. На лице – только следы контратаки на Дубровку, ничего нового в этой контратаке не прибыло и не убыло. Зато на лбу под пальцами чувствительно, хотя и терпеть можно. И каски нет. Левая рука тоже работает. Сейчас попробую встать…

— Э, Саш, ты не очень геройствуй и не вскакивай, а то в обморок свалишься!

— Моня, глянь, что там со мной…

— Пулю в каску заработал, сейчас покажу, какая там вмятина. На лбу ссадина. А ранений в других местах нет. Зато контузия налицо.

Ногами шевелить могу. Зато перед глазами немножко плывет. Но ничего, это уже не первый раз мозги сотрясает. Можно даже привыкнуть. Вспомнились такие стихи:

Если вас ударят в глаз, вы невольно вскрикнете. Раз ударят, два ударят, а потом привыкнете.