Напряжение
Шрифт:
Только у меня пока ничего не получается. Почему-то все мне помогают.
Когда я обо всем этом думала, то решила: надо самой жить, работать и зарабатывать.
Пошла в ФЗУ, сдала документы, а потом сказала. Хуже нет, когда начинают уговаривать (а так и случилось бы). Могла еще разнюниться. Раз решила, надо выполнять.
Тетя Сима руками всплеснула, когда узнала, что я в общежитие перехожу. «Не болтай, - говорит, - ерунду. Что тебе на месте не сидится? Или мы тебя обижаем?» Я уж объясняла, как могла, а она не верит, думает, что я просто так. А дядя Паша нахмурился, погладил меня, прижал к себе.
Провожали меня, будто я в другой город уезжала. Тетя Сима пирогов напекла, всяких булочек. Когда прощались, я чуть не разревелась, - жалко стало уходить. Едва удержалась. В общем, грустно было всем.
Ты, Зоенька, не осуждаешь меня? Если подумаешь, то придешь, наверно, к такому же выводу, что и я.
До свидания. Как всегда, целую много раз.
Марина.
Павел Евгеньевич Быков - Игорю Константиновичу Рудникову
Ленинград, 5 сентября 1934 года
Добрый мой, вечный путник! Как все в жизни переменчиво, некрепко. Даже у нас, людей оседлых и степенных. Тебе, может быть, непонятно мое теперешнее настроение, но на меня уход нашей Маринки подействовал отчего-то удручающе. Хотя ничего особенного не произошло. Скорее, так и должно было быть. Но… В человеческих чувствах трудно разобраться, и не только в чужих, но и своих.
Я же пытаюсь это сделать.
Иногда бывает, что живешь под одной крышей с человеком год, два… Потом разъехались в разные стороны, и - будь здоров! Ни хороших, ни плохих воспоминаний. Так, провел время по необходимости. А здесь, видно, случай совсем иной. Уехала, и я почувствовал, что отняли у меня кого-то очень дорогого. Наверно, то же было бы, если б, скажем, меня вдруг разлучили с Симой, с ребятами или, раньше, с отцом.
Я стал думать: отчего так? Пятнадцатилетняя девочка, год назад совсем чужая для всех нас, вдруг стала такой близкой, такой родной. Гармония душ? Смешной термин. Сима к ней искренне привязалась, а для меня она была, пожалуй, больше чем дочка. Я за нее боролся, в нее верил, я ее отстоял и убедился в своей правоте. А это последнее - высшая награда для человека, выше орденов и званий.
Вот какими извилистыми тропками идет моя мысль, Константиныч. С Маришкой мы много толковали. Подкупает в ней самостоятельность и решимость действовать по-своему. Такими бывают лишь люди творческие, мыслящие. Честное слово, эта девушка способна заставить уважать себя. Не знаю, прав я или нет, но чую, что у нее большое будущее.
Ходили мы с ней на ее старую квартиру. Я предлагал ей жить дома вместо общежития, - терять жилплощадь не очень-то разумно. Отказалась. Но делать нечего, принуждать я не могу. С комнатой же нужно было что-то делать: сдавать в исполком или поселяться в ней.
Маринка была взбудоражена нашим походом. Показывала мне, где любила сидеть ее мать, где она готовила уроки, перебрала комод, пока я сидел на пыльном диване. Потом вдруг подбежала ко мне и зашептала на ухо: «Дядя Паша, возьми, пожалуйста, на память» - и сунула в руки серебряный портсигар с выгравированным всадником на крышке. Я оторопел от неожиданности, а она продолжала так
Как ты знаешь, человек я не сентиментальный, но бывают моменты, когда ты не в состоянии даже слово сказать оттого, что горло твое сжато обручами. Так вот и было тогда…
Забрали мы в чемодан вещи и распрощались с комнатой. Через два дня Марина переехала в общежитие ФЗУ. Вчера прибегала, говорит - устроилась неплохо. Как-нибудь зайду проведать.
На этом, друг мой, заканчивается история юной форточницы. Вряд ли я тебе еще смогу что-либо подробно о ней рассказать.
Жму крепко руку. Пойду поработаю. Завтра предстоит операция, и довольно серьезная: берем главарей двух банд. Не забывай, черкни, если будет досуг.
Твой Павел.
Марина Гречанова - Зое Бакеевой
Ленинград, 3 декабря 1934 года
Зоя! Дорогая! Нас всех потрясла эта смерть. А на меня она подействовала как-то особенно сильно. Мне не хочется ни с кем говорить, ничего делать.
Я ведь вчера ночью была там, во дворце Урицкого, где установлен гроб. А сегодня, говорят, специальный поезд с телом Кирова уйдет в Москву. И еще говорят, что от Ленинграда поедет делегация на похороны.
Так грустно, тоскливо. Город наш напоминает потревоженный муравейник. Вчера вечером по улицам шли толпы людей, и все - в одну сторону, к дворцу. Мы с девчатами тоже туда направились, но растерялись по дороге. Я пристала к какой-то колонне. Боялась, что меня вытолкают, как «чужую», но ничего.
Шли долго-долго. Продрогли. Ноги превратились в настоящие деревяшки. Народу много, а тишина удивительная. Если кто и переговаривался, то только шепотом или вполголоса. Представляешь: почти ночь, темнота, у многих в руках факелы, От них такой свет, как от костров, и тени… Все это необычно, и мне было как-то жутко.
Дворец был ярко освещен с улицы. Около него мы простояли на морозе, наверное, с полчаса. Дворец весь в траурных флагах. Над белыми колоннами портрет Кирова, обвитый красной и черной лентами. У входа два красноармейца с винтовками.
Дежурный разделил нас по трое, и мы вошли в комнату перед залом. Здесь, Зоя, было так много цветов, венков - живых и искусственных! Я никогда столько в жизни не видела.
Откуда-то тихо лилась печальная музыка.
Я не могла сдержаться и заплакала, когда проходила мимо гроба. Но мне ничуть не стыдно: многие плакали, даже мужчины.
У меня не укладывается в голове, Зойка, что такое «смерть». Я еще тогда, когда умерла мама, задумывалась над этим, потом забыла, а сейчас снова. Ведь совсем-совсем недавно видела я его на трибуне, и он еще поговорил со мной, - помнишь, я тебе писала? Как сейчас вижу его улыбку, его голос, чувствую его крепкую, теплую руку. Все помню, до мельчайших подробностей, как будто это было вчера. А теперь… Как все глупо, подло, неожиданно. Ведь он был такой еще молодой, такой здоровый.
Киров почти не изменился. Таким я тогда его видела, Только лицо бледное и щеки чуть-чуть ввалились.