Напряжение

Островский Андрей Львович

Наверно, я очень страшная была, когда домой приехала. Потому что дядя Паша меня сразу спросил: «Что-нибудь случилось? Где ты была?» А я молчу: ненавижу, когда сразу выпытывать начинают. Села в угол и молчу. Но дядя Паша, если захочет, что угодно узнает. Я уже его изучила.

Ходил, ходил по комнате, все молчал. Потом вдруг и говорит: «У-у, бука!» И такую рожу состроил, что я не выдержала и захохотала. А он давай рассказывать историю о том, как он с «букой» познакомился, какова она собой. Я чуть не умерла со смеху.

Не знаю как, но он все и вытянул из меня. Посмеялись вместе,

когда я рассказывала, как бежала. А он задумался и говорит: «Давай уговор: ты мне все-все будешь рассказывать, что бы с тобой ни случилось. Без всяких «бук». Я же тебя никогда не ругал, и не собираюсь. А если и поругаю - не беда, брань на вороту не виснет. Зато всегда помогу. Мы с тетей Симой тоже так: я ошибусь в чем-нибудь - она меня поправит, она ошибется - я ее. Хорошо получается. Хочешь так?» Я говорю: «Хочу». Он протянул мне ладонь - здоровенную, я по ней хлопнула, и мы заключили договор. Но так, чтобы никто не знал о нем, даже тетя Сима. Это наш секрет.

Знаешь, интересно получается: дядя Паша мне сказал то, что говорила мама, когда я еще только в школу пошла. Я всегда, бывало, расскажу ей все до тютельки, и сразу легко становится. По-моему, все хорошие люди так делают. А ты как думаешь? У вас та?к дома или нет?

Заканчиваю. Скоро придет дядя Паша, надо ставить чайник. Целую тебя, милая моя подружка. Не забывай, пиши.

Марина.

Зоя Бакеева - Марине Гречановой

Оренбург, 5 февраля 1934 года

Прости, дорогая Маришка, что пишу тебе эту открытку такими несносными каракулями. Я лежу в постели. Схватила воспаление легких на катке. Скука адская. Все, что было под рукой, перечитала. Вчера вечером папа читал нам вслух подробности гибели стратостата «Осоавиахим». У нас в городе последние дни все только и говорят об этом. Вот настоящие герои! Мне так их жалко! Бедные! Я даже плакала, когда папа читал заметку. А ночью у меня опять поднялась температура - 39,2. Мои дорогие родители совсем переполошились и ничего не разрешают мне делать. Пришлось выдержать бой, чтобы дали написать тебе.

Твое чудесное письмо зачитала до дыр. Как я рада за тебя! За меня не волнуйся. Я единственно беспокоюсь за занятия в восьмом. Догонять трудно. Как только поправлюсь, напишу большое письмо. Передай горячий привет своим дяде Паше и тете Симе, хоть они меня и не знают. Тебя, конечно, целую.

Зоя.

Марина Гречанова - Зое Бакеевой

Ленинград, 2 июня 1934 года

Зоюшка, милая! Наконец-то я уже не школьница! Вчера в нашей ФЗД был вечер. Нам выдали свидетельства. Так торжественно! Когда я получала, наш духовой оркестр играл туш; он играл всем лучшим ударникам учебы.

Я даже не заметила, как пролетел этот год. Наверно, потому, что все очень гладко шло.

Перед концертом ко мне подошла заведующая школой Зинаида Тимофеевна - наша Зиночка, как мы ее все зовем, - и говорит: «Ты, Гречанова, будешь в следующем году учиться? Или у тебя есть

свои планы?» Я сказала, что не решила пока. А сама думаю: «Ничего не скажу, тебе ведь все равно». Она у нас такая: спросит, а сама не слушает, что ей отвечают. Сухая, как вобла. Ее у нас все не любят, а мальчишки на ее уроках специально что-нибудь придумывают, чтобы позлить.

Вот с кем мне жалко расставаться, так это с Адольфом Ивановичем и Ниной Николаевной, нашей математичкой. Да, да, не смейся, у нее даже противная алгебра очень интересная. Она, например, может доказать, что два, помноженное на два, будет пять. И все правильно. Не веришь? Честное пионерское! Ее уроки проходят так быстро, даже не замечаешь, как уже звонок на перемену.

В Адольфа Ивановича все влюблены, даже мальчишки. От занятий по труду я просто в восторге. Всегда мечтала о таких уроках. Не то что в нашей прежней школе: стоишь у доски и указкой по схемам водишь. Здесь мы такие штуки делаем! Сами! Сейчас заканчиваем паровоз «ОВ» и четыре пассажирских вагона. Все совсем настоящее, только в масштабе 1 : 50. В топке можно сжигать уголь или дрова. Бегает паровоз по рельсам и свистеть, когда нужно, может. Докончим и подарим весь состав детскому дому.

Адольф Иванович пожилой: он 28 лет работал на заводе, а теперь стал учителем-«трудовиком». Он все умеет и хорошо объясняет. Сказал, будто у меня есть «сообразилка». Я очень рада, когда похвалят, хочется так много сделать!

Ты спросишь, почему надо расставаться с Адольфом Ивановичем и Ниной Николаевной. Я уже окончательно решила пойти в ФЗУ. Надо находить место в жизни.

Когда я была последний раз у Полины Никифоровны (она очень любит цветы, и я принесла ей букет), я встретила на дворе Машу Никодимову и Симу Игнатьеву. Помнишь их? Сима еще ногу о гвоздь порезала, а ты кричала, хотела скорую помощь вызывать. Они сейчас в ФЗУ. Так довольны! Звали меня поступать к ним. У них все очень дружные, веселые.

Мне, Зойка, иногда грустно бывает. Хочется дружить с девчатами, ребятами, как мы с тобой. Но ты далеко-далеко, а здесь никого нет. Наша школьная группа мне не нравится. Та, в которой мы с тобой учились, была лучше. В этом же 7-м все какие-то чужие друг для друга. Сидим вместе целый день, в кружках занимаемся, а дружбы нет. Каждый только для себя старается. Спросишь кого-нибудь из ребят: «Как задачку лучше решить?» Пожмет плечами, скажет: «Ой, совсем не знаю. Вызовут - обязательно «неуд» схвачу». А если на самом деле вызовут, так ответит, что только «оч. хор.» и можно ставить.

Мне дядя Паша много помогал. Он столько знает! Мы иногда в выходной вместе с его мальчишками ходим гулять по городу. Он рассказывает, кто из великих людей где жил, где бывал. А я слушаю. В прошлый выходной мы ели мороженое. Мне попались «Коля» и «Зоя» на вафлях. Я подумала, что Зоя - это ты.

Как у тебя проходят испытания? Твоя любовь не мешает сдавать переводные? Наверно, очень приятно быть влюбленной, Зоенька. Я так ни в кого по-настоящему еще не влюблялась. А твои мама и папа знают? Напиши мне подробнее о твоем Пете. Кроме того, что он «ворошиловский стрелок» и очень сильный, я ничего из твоих писем понять не могу. Пиши же. Целую.