Наковальня
Шрифт:
— Ладно, Габриел Кайли. — Лазарус встал и подошел к генинжевому бобу, который вырос уже на полметра и раскрывал свои первые почки. — Это было то, что твоя сестра жаждала приобрести. Она пришла к нам… она пришла к Кипперу… спрашивая, не поможем ли мы достать его. — Лазарус покачал головой, гладя зеленый листок. — Мелкое воровство не та затея, которая стимулирует мой адреналин.
— И чем было это то, что она хотела украсть?
— Я сказал «украсть»?
— Так я услышал.
— Ты услышал, Габриел Кайли? — набросился на него Лазарус с перекошенным от ярости лицом. — Ты слышал, что я сказал «украсть»? А что еще я сказал, Габриел
Габриел испуганно отшатнулся. Остальные бегуны по крышам рассматривали пол, за исключением Киппера, чей взгляд перелетал с Лазаруса на Габриела и обратно. Малышка заплакала, и Тох рассеянно покачал ее, чтобы успокоить. Лазарус снова повернулся к бобовому стеблю.
— Итак, — заговорил он спокойным тоном, будто предыдущей вспышки никогда и не было, — что еще ты слышал?
Все еще не понимая, что так разъярило Лазаруса, Габриел проговорил осторожно:
— Ты сказал, что тебя не прельщает мелкое воровство.
— Да, не прельщает.
— Так что такое голубой ящик? Лазарус пожал плечами:
— Я не знаю. Правда. Элспет считала его важным, и его владельцы считают его важным.
— Ну, тогда кто его владельцы?
Лазарус поднял брови и странно передернул плечами. — Я что, похож на человека, которого интересуют такие мелочи? Твоя сестра… твоя сестра была фанатиком. Всегда ругала власти. Сражайтесь с властями, сражайтесь с властями, сражайтесь с властями. — Лазарус презрительно скривился.
По пещере разнеслось шуршание, и слабо запахло едой, синтетической, в саморазогревающейся упаковке. Через минуту Шэрри, ободряюще улыбнувшись, вложила в руки Габриела коробку, от которой поднимался пар, и вилку.
— Вершина пищевой цепочки — это мы, — заметил Киппер над плечом землянина. — Каждому чуду нужен сытный кусок хлеба, чтобы крепко удерживать свои три точки.
Только Лазарус не ел. Он снова полулежал, с ледяным величием обозревая свое племя гномов.
— Ты законопослушный человек, Габриел Кайли?
— Не очень, — честно признался Габриел. — Я никогда особо не доверял Организации и ее методам.
— Организации?
Габриел пожал плечами, не желая попадаться в сети, которые там плел Уайт.
— Организация, — повторил Лазарус, разглядывая его. — И что твоя Организация означает для тебя, Габриел Кайли?
Габриел задумался.
— Она означает самый старый охранный рэкет в истории, — ответил он наконец. — Я считаю, что правительство — любое правительство — это всегда та же самая старая банда, которая хочет править миром. Чтобы сохранить лояльность населения, они будут давать обещания, которые не смогут исполнить, строить дороги, которые никому не нужны, а когда все остальное провалится, скажут: «Может, мы и плохие, но мы защищаем вас от тех громил, что живут по ту сторону гор. За это вы нам и платите. И будете платить. Иначе поплатитесь». И всю историю люди платили: и потом, и кровью, и целью своей жизни.
— А Закон — просто эвфемизм для «делай так, а не этак»? — мягко добавил Лазарус.
Габриел согласился немного смущенно. Его собственные доводы всегда казались ему пустыми, когда он излагал их вслух. Непреклонный голос рациональности редко способен передать суть аргумента, основанного на чувстве.
— Но Земля имеет самые жесткие законы о неприкосновенности частной
Габриел заколебался. Ему не хотелось углубляться в эти воспоминания.
— Там, где я рос, мы никогда не обращали на них большого внимания. У нас как бы было собственное правило.
— И что это было за правило? — не отступал Уайт. Габриел холодно улыбнулся:
— Мы не лезли в чужие дела.
С минуту Лазарус молча разглядывал его, потом расхохотался. Этот смех был подобен крику боли, он отразился от стен пещеры безрадостным стоном баньши. Габриел вздрогнул и закрыл глаза.
Будто по сигналу остальные бегуны по крышам засмеялись вместе со своим вожаком. Монах подошел и радостно хлопнул Габриела по спине:
— Я знал, что ты огурец нашей породы. Я сразу заметил Наковальню в твоих глазах, это точно.
Атмосфера разрядилась, но Габриел не мог не спросить себя, каким энтузиастом надо быть, чтобы войти в этот клан сумасшедших гоблинов.
Только Киппера не захватило общее веселье. Его улыбка была широкой, но тонкой как пласпирус.
— Я бы не смеялся слишком громко. — Голос Лазаруса прорезался наконец сквозь общий гомон, хоть Уайт не повышал его. — Речистое отступление нашего гостя ярко высветило различие между революционерами и вандалами.
— Эй, Лаз, этот малый на ножах с Могучим Мики, — заметил Монах не без подковырки. — Его путь — наш путь, разве нет?
Лазарус дал бобовому побегу обвить свой палец.
— Мы живем вне закона, — неласково ответил он, — а не без него.
— Но это их закон, — возразила Шэрри.
— Чей закон? Чей закон! Это наш закон, и мы должны потребовать его обратно! Вы хоть представляете… — Лазарус схватился за стебель, будто хотел вырвать его с корнем. Несчастное растеньице корчилось в его руке, как тонущий в меду питон. — Вы хоть представляете, в каком мире мы бы жили, не будь законов о неприкосновенности частной жизни, или законов о генинжах, или статутах о запрещенных технологиях? Вы действительно думаете, что тут достаточно не лезть в чужие дела? Оглянитесь на дочумовые времена, и вы поймете, что сегодня происходит то же самое. Посмотрите, что вы имели тогда: системы тайной слежки для правительства, системы портативного развлечения для народа и понемножку того и другого для клещей посредине, дабы поток информации шел в обе стороны. В конце концов, народ имеет право знать. Камеры и микрофоны размером с булавку в руках каждого мужчины, женщины и ребенка. Правительство и граждане, играющие в восхитительную игру «я первым тебя увидел» против друг друга… и самих себя.
Лазарус шагнул было к Шэрри, но опомнился, и в первый раз его лицо смягчилось, принимая скорбное выражение.
— Ах, Шэрри! — Уайт отпустил стебель и погладил его. — Что за времена! В литературе есть всего один основной сюжет, и когда ты рассказываешь ту же самую историю снова и снова, двадцать четыре часа в сутки, каждый день, каждый год, сколько ты сможешь ее продолжать, пока не исчерпаешь все возможности? Сколько ты сможешь ее продолжать, прежде чем люди отвернутся от вымышленных драм и начнут снимать, записывать и искать реальные жизненные драмы для своего развлечения: болезни, катастрофы, войны, насилие… ха! — Он с отвращением встряхнул головой. — Как будто они реальнее, чем выдумки… как будто есть реальный способ различить их. Но раз это есть на экране, это должно быть правдой!