Наемник
Шрифт:
А на следующее утро на моем крыльце появился он. А что, если он ждет Кайли?
Я должна это выяснить. Трудно поверить, что он не замечает, как я пялюсь на него из-за этой жалкой тюли.
С трудом сглатываю, не отрывая от него глаз, и осознаю с внезапной ясностью: он самый физически совершенный мужчина, которого я когда-либо видела. И по какой-то нелепой, иррациональной причине я чувствую, что должна с ним заговорить. Моя рука тянется к ручке, и дверь со скрипом приоткрывается.
— Ты здесь из-за Кайли?
Едва заметное движение головы. Это
Вдалеке, словно в ответ, грохочет первый раскат грома. Приближается.
— Можешь переждать внутри, пока не пройдет, — бормочу я, принимая спонтанное решение и отбрасывая осторожность, которая в Оклахоме должна быть врожденным инстинктом. — Но мне нужно доказательство, что ты друг моей сестры. Иначе настоятельно советую искать укрытие в другом месте.
— «Не забивай голову ерундой», — тихо, скорее для себя, произносит он.
Я моргаю, а потом не могу сдержать короткий смешок. О боже, точно. Он должен знать Кайли. Это строчка с одной из ее многочисленных рок-футболок. Я распахиваю дверь шире.
— Заходи.
Он будто не слышит или игнорирует мое приглашение. Трудно сказать. Гром гремит снова, ближе.
Я наблюдаю, заметит ли он. Или ему все равно.
Кажется, у меня на пороге назревает буря, не уступающая той, что клубится на горизонте.
И он готов проигнорировать и ее?
— Как знаешь, — говорю я. Но не спешу закрывать дверь, проводя пальцами по жалкому замочку-кнопке. Смешно думать, что этот кусочек жести может защитить от настоящей опасности. Я оставляю дверь незапертой, мое приглашение все еще висит в воздухе — на случай, если здравый смысл все же восторжествует и загонит его с ливня под крышу. Кем бы он ни был, если не поторопится, промокнет до нитки, даже если живет в двух шагах.
Возвращаюсь на кухню, механически вытираю стол. Жду. Жду, когда буря стихнет или обрушится во всей мощи. Жду, когда он уйдет… или войдет. Жду, пока духовка не подаст сигнал, что и происходит ровно через двадцать минут.
Секрет идеального кекса — во влажной текстуре, а для этого важно время. Сегодняшний вечер особенный. Знаковый. Не тот случай, чтобы жевать сухие, рассыпающиеся крошки. Достаю противень, ставлю его остывать на разделочную доску. Аккуратно протыкаю первый кекс зубочисткой, когда свет лампы на мгновение мигает. Наверное, он уже давно ушел, верно?
Я проверяю четвертый кекс, с краю, когда над трейлерным парком раздается оглушительный, сухой удар, будто ломают доску. Свет снова вздрагивает. И тут же, словно прорвало плотину, обрушивается ливень. Не дождь, а сплошная стена воды.
Точно не время выходить. Должно быть, он после того хлопка все же рванул в укрытие.
К счастью, свет больше не гаснет, пока я проверяю последнюю партию именинных кексов. Я как раз снимаю с зубочистки крошечный кусочек теста, когда слышу это.
Тихий, но отчетливый стук в дверь. Не может быть.
Иногда в жизни выбора не остается. Когда судьба властно вмешивается и сметает все на своем пути. Разве я не усвоила этот урок на собственной шкуре, когда маме поставили
Проглатываю соблазнительную крошку, взгляд прикован к двери. Жестяная крыша трейлера гудит под барабанной дробью дождя.
Еще один стук. Не настойчивый, но достаточно громкий, чтобы пробиться сквозь завывание ветра. Пока что это просто гроза, сильная, но без града и воя сирен, предвещающих нечто более страшное.
Я бегу к двери и, отбросив последние остатки разумной осторожности перед лицом незнакомца с ножом, распахиваю ее настежь.
Струи холодной воды бьют мне в лицо.
— Быстрее, — говорю я, отступая в сторону, чтобы дать ему пройти.
— Запри, — бросает он, проходя мимо меня в сторону кухни, и его голос, низкий и хриплый, едва различим под шумом ливня.
— Запереть дверь?
— Да.
На секунду я замираю, рассматривая его. Серую толстовку он держит в руке. Зачем снял? Его светлые волосы потемнели от воды, стали каштановыми, капли стекают по резцу подбородка на простую белую футболку. Мокрая ткань прилипла к телу, обрисовывая каждый контур мощной грудной клетки. Она почти прозрачна — я вижу не только очертания напряженных мышц, но и темные ареолы вокруг сосков.
По щекам разливается жар. Не делай этого. Не смотри.
Я опускаю взгляд и награждаю себя видом его промокших джинсов, которые облегают бедра и ноги с той же откровенностью, что и футболка. И он стоит ко мне лицом, так что…
О господи.
Он… крупный. Во всех смыслах — не то чтобы у меня был обширный опыт сравнения. Или хоть какой-то.
Он просто замер, позволяя мне вдоволь насмотреться, его глаза прищурены, будто изучают меня — эту перепуганную мокрую мышку, оставляющую лужицы на потертом линолеуме. Я вздрагиваю — от сырости, от его вида: шесть футов два дюйма скульптурной мускулатуры, собранной в одного угрюмого незнакомца. В одной руке у него все та же ветка, в другой — нож.
Боже правый.
— Сделай это, — звучит приказ.
— Что? Сделать… что?
Он издает раздраженное ворчание.
— Дверь…
Я поворачиваюсь к нему спиной, чтобы скрыть лицо, не желая, чтобы он увидел панику, которая наверняка написана на моем печально известном «открытом» лице.
— Даже самый отчаянный головорез не полезет в такую погоду, — выдавливаю я, нарочито медленно поворачивая защелку.
Нож. У него есть нож. И это не перочинный, а большой, с широким клинком, от которого веет холодной сталью и недвусмысленными намерениями.
— Ты здесь живешь?
Я вздрагиваю от резкости его тона.
— Да.
— Ты сестра Кайли.
Это не вопрос, а констатация. Монотонная, лишенная каких-либо интонаций.
Я с любопытством поворачиваюсь к нему.
— Откуда ты ее знаешь?
Он не отвечает. Его взгляд медленно скользит по мне сверху вниз: от красной крестьянской блузки до потертых джинсов-капри и шлепанцев. Без выражения. Без того откровенного интереса, который был в моем взгляде секунду назад.
Такой холодный. Каменно-бесстрастный.