На Темной Стороне

Никитин Юрий Александрович

– Вы, по сути, защищаете терроризм, – проговорил он с ужасом. – вы защищаете даже не террористов... это всего лишь люди, но... терроризм?.. Это ужасно. Этого я не понимаю. И никогда не пойму.

Он произнес гордо, с достоинством, не понимая даже, что признается в собственной глупости, ограниченности и непроходимой тупости. Хуже того, неспособности учиться.

Я кивнул Ксюше на Игнатьева:

– Видите? Он готов защищать гомосеков, извращенцев, садистов, убийц... Хотя гомосеков и защищать не надо, они уже создали свою партию, гомосека в президенты метят... А если их гомосек победит,

то все, кто трахается по-старому, будут отнесены к сексуальным меньшинствам, им будет перекрыт доступ к ряду важных должностей...

Она молчала, несколько шокированная моей грубостью, но сама же напросилась и обещала не дергаться, а Белович вдруг вклинился в разговор с надеждой в голосе:

– К должностям? Тогда, может быть, тех, кто по старинке, и в армию брать не будут? А то у меня сыну в следующем году...

– Еще один, – сказал я с отвращением. – Эх... Уже никого не удивляет, что система юриспуденции охватила защитой все на свете: вплоть до убийства червяка или бабочки. И только одно-единственное явление... явление, порожденное чистотой помыслов и жертвенности духа!.. отвергнуто, предано проклятию. У гомосеков или садистов есть сотни тысяч адвокатов, которые во весь голос доказывают по радио, телевидению, Интернету, что они – благо для человечества... а вот это, повторяю, порождение чистых и горячих душ, готовых на самопожертвование для блага других людей, для блага всего человечества... не имеет своего адвоката!

Игнатьев морщился, затем занялся переворачиванием шампуров, а Белович переспросил с недоумением:

– Так уж и не имеет?

– Нет, – ответил я.

– А вы?

– Ну, я не в счет. Я вообще уникальное существо. Но кто еще? Поройтесь в памяти. Просмотрите периодику. Дайте поиск по всему Интернету

Как же, понял я по его вздрогнувшему лицу, пороется в Интернете! Он и на комп едва не бросается с молотком, как на исчадие, что погубит культуру.

За калиткой прогудел еще гудок, там слышались голоса, хлопки ладони о ладонь. Когда калитка отворилась, вошел наконец Леонид, улыбка виноватая, на ходу поспешно вытирает пальцы ветошью, издали помахал всем и убежал мыть руки. За ним шли художник, которого я дважды видел на каких-то тусовках, имени не запомнил, а с ним грациозно двигалась, словно в восточном танце, закутанная с головой женщина.

Судя по фигуре, очень молодая и яркая, на голове чадра с полупрозрачной вуалью. Я разглядел крупные блестящие глаза, сочный рот, не сразу признал ту девушку, что впервые увидел с Богемовым на вечеринке. Она тогда в танце, чтобы поддать огонька, начала сбрасывать с себе «все лишнее». А когда фигура изумительная, то лишним оказывается все. Она тогда сбросила с себя лифчик, затем и трусики, так и танцевала среди нас, танцующих пар, задевая то горячим бедром, то оттопыренными ягодицами, а то и полной жаркой грудью...

– Маринка, – наконец вспомнил я ее имя. – Ты под этой чадрой... еще заманчивее! Но что случилось...

Под чадрой послышался легкий смех, но я уже знал, что случилось. Эх, Россия, Россия!.. Ни в чем не знаешь удержу. Воровать так миллион, а иметь – так королеву. Либо пан, либо пропал, либо грудь в крестах, либо голова в кустах... Это древние римляне сказали: aut ceasar, aut nihil, но только русские жили по этому принципу. Остальные все копеечка к копеечке,

шажок за шажком, а Россия все пытается перепрыгивать ступеньки, а то и целые пролеты. То мир во всем мире, то коммунизм, то вот сменить сгнившее православие самым нетерпимым течением в молодом и сильном исламе – шиитами... Ведь выбрали же суннитское направление! Оно терпимее, близко к традиционному православию, народ так и вовсе разницы не заметит. В той же Турции, к примеру, никто чадры не носит, а женщины даже страной правят, премьер-министр там очень яркая красивая женщина...

Художник усадил ее между Игнатьевым и Беловичем, Ксюша посмотрела на Марину победно и едва-едва не показала ей язык, по крайней мере мне так показалось: она захватила место на бревне возле меня, сейчас прижималась теплым мягким боком.

Игнатьев спросил непонимающе, крайне шокированный:

– Это выходка, да? Пощечина общественному вкусу, да?

Под черной чадрой раздался тихий смех:

– Нет. Это убеждение.

– Но как? Как это можно? Зачем?

Из-под чадры донеслось то же смешливое:

– Да просто так, если хотите!.. Никто же меня не заставляет!.. И кроме того...

– Что? – спросил Игнатьев с жадным любопытством.

Она прямо посмотрела нам в лица, голос звучал все тем же веселым колокольчиком, но я чувствовал насколько он стал серьезным:

– Кроме того.. не знаю, как это сказать... но осточертело это... принадлежание всем.

Ксюша промурлыкала шокированно:

– Ну как зачем же такое вслух...

– Ну, я не так выразилась... – поправилась Марина. – Вот восхотелось мне... принадлежать только одному человеку!

Ксюша сказала, опередив всех:

– Ну и кто мешает и дальше принадлежать всем? А если только одному человеку – можно и без чадры. Хотя не знаю, зачем себя так ограничивать...

Ее теплый бок прижался теснее, у меня в той части тела кровь задвигалась быстрее, начала вспоминать, где у меня какие гормоны, я украдкой посмотрел на спутника Марины, но лицо того оставалось таким же американски безмятежным.

– А во-вторых, – закончила Маринка победно, – чтобы все это видели! Ну такая вот я хвастливая. И чтобы он это видел и знал. Что я только его женщина.

На нее смотрели во все глаза. Судя по отвисшим челюстям Игнатьева и Беловича, они тоже вспоминали как она тогда танцевала. То была полная свобода, Марина чувствовала, что в кругу хоть и незнакомых, но достойных людей, потому спокойно сбросила одежды и танцевала нагая, тем самым подбавив чего-то недостающего в нашу чересчур серьезную компанию.

Я посмотрел краем глаза на Ксюшу, она смотрит прямо перед собой, но ее нервные клетки уже проникли через ее тонкую кожу и совсем тончайшее платье, встретились с высунувшимися моими и начали самую древнюю на свете игру. Мой голос сказал мягко:

– Только вы, милочка, уж пожалуйста, не плескайте серной кислотой в лица красоток.

– Ка.. каких красоток? – удивилась она, но глаза ее с неодобрением стрельнули в сторону Ксюши.

– Да было такое в Иране... Там тоже была почти Европа. Или США. И мужчины и женщины одевались по-европейски. Но айятола Хомени призвал сбросить иго черной Империи, и вот по его призыву вместе с американцами из страны вышвырнули и европейскую одежду. А женщины одели паранджи... Сами одели! И еще ходили по улицам и плескали кислотой в открытые лица.