На правый бой
Шрифт:
— Строй, лейтенант, своих ребят, — сказал Михаил Николаевич.
И когда тот, выполнив распоряжение, доложил, Михаил Николаевич подошел к нашему спасителю и проникновенно, с чувством сказал:
— Спасибо, солдат, ты хорошо поработал и заслуживаешь награды.
Он достал из кармана орден Красной Звезды и прикрепил к пыльной гимнастерке красноармейца, на груди которого уже красовались медали «За отвагу» и «За боевые заслуги».
Пока прикреплял орден, расспросил, давно ли солдат воюет, в каком полку служит. Потом крепко обнял его и приказал встать
— И вам, товарищи, спасибо за службу, — сказал командарм, обращаясь к саперам. — Враг, как видите, не дремлет. Не только бомбит и стреляет, но из-за угла еще стремится нанести удар. Так что смотрите в оба.
Подозвав лейтенанта, Шарохин приказал ему передать командованию, чтобы нашего спасителя представили к ордену — награждение надо было оформить документально.
Михаил Николаевич и раньше практиковал вручение наград в окопах, на передовой, без предварительного оформления документов. Так он поступал иногда в наступлении, оставляя оформление бумаг на потом…
— Считаю, Иван Семенович, — обернулся он ко мне, когда машина тронулась, — коль мне доверено от имени правительства награждать своих подчиненных орденами и медалями, то должен я это делать там, где сочту нужным и без излишней бюрократии. Главное — чтоб воспитательный эффект достигался.
— Да мы уже с вами, Михаил Николаевич, на эту тему не раз говорили, — ответил я.
— Вот-вот, а вы все не соглашаетесь со мной, — шутливо упрекнул он. Помолчав, продолжал серьезно: — Конечно, порядок есть порядок. Ничего против не имею. Но ведь — война. Солдат может трижды погибнуть, так и не получив заслуженной награды.
Дальше ехали молча, каждый думал, быть может, и по-своему, по об одном и том же — о войне, о том, как лучше подготовиться к новому наступлению.
— Нужно бы с прифронтовой полосы отселить местное население, чтоб даром не гибли люди, — нарушил молчание Михаил Николаевич.
— Трудно это сделать — люди намучились в оккупации, теперь только почувствовали себя хозяевами, а тут опять оставлять хаты со всем скарбом, — ответил я.
— Трудно, но нужно, Иван Семенович.
На командном пункте генерал-майора Г. И. Чурмаева мы долго не задержались. Выслушав доклад комдива, уточнив кое-какие детали и дав необходимые указания, Шарохин обратился ко мне:
— Тут, Иван Семенович, порядок. Я сейчас направлюсь к Куприянову, а вас, если не возражаете, попрошу проехать к Осташенко.
Я как раз планировал посетить 57-й стрелковый корпус генерал-майора Ф. А. Осташенко, поэтому предложение командарма принял с удовольствием.
В 17.00 договорились встретиться у генерала Дрейера.
Командарм уехал в 66-й стрелковый корпус генерал-майора Д. А. Куприянова, а я провел короткое совещание с работниками политотдела дивизии и тоже попрощался с хозяевами.
На командный пункт Осташенко добрались быстро и без приключений. С генералом встретились как старые сослуживцы. Он как раз собирался ехать в одну из дивизий.
— Командный пункт и штаб дивизии вон за той высоткой, — указал рукой комкор. — Там небольшая деревушка в лощине —
Отрезок дороги, на который указал Федор Афанасьевич, был не более полукилометра.
— Проскочим, — сказал я уверенно.
Действительно, проскочили. Гитлеровцы не успели сделать ни одного выстрела, хотя мы ехали на трех машинах и их наблюдатели не могли нас не заметить.
Было жарко, и мы решили расположиться в тенечке на завалинке крестьянского дома, который занимал командир дивизии. Хозяина на месте не оказалось — находился в одном из полков. Чтобы не терять времени даром, я дал команду собрать политработников и, кого удастся, из партактива.
Вдруг послышался свист и громыхнул взрыв. Снаряд пробил крышу дома и разметал его в пух и прах, а нас отбросило взрывной волной метров на 5–6. Открыв глаза, увидел склонившегося надо мной порученца Павла Романовича Копина. На лице — испуг, губы его шевелились, но я ничего не слышал — оглушило… Подполз, тоже слегка оглушенный, Осташенко. Вдвоем помогли мне подняться и перебраться в укрытие — на дно каменистого оврага, ибо артналет усилился.
— Второй раз сегодня чуть не угодил на небеса, — сказал я Федору Афанасьевичу, вспомнив утренний инцидент и слова Шарохина.
— Ничего, — ответил он, — кому суждено быть повешенному, тот не утонет. Вот я — третью войну воюю и ни разу даже не ранен.
Обстрел как начался внезапно, так внезапно и прекратился. Вскоре вернулся комдив. Я поинтересовался, часто ли противник такие вот налеты устраивает.
— Частенько, — ответил комдив. — Особенно когда высокое начальство наезжает.
Это же подтвердил и Осташенко. Потому, мол, и в дом не стал заходить, знал — будет налет, но не ожидал, что прицельно ударят.
— А может, кто-то корректирует огонь? — высказал я предположение.
Осташенко согласился со мной и приказал комдиву усилить бдительность, присматриваться к местным жителям.
О необходимости повысить бдительность говорил и я с политработниками и партийным активом.
После обеда Федор Афанасьевич отбыл к себе на командный пункт. Это была наша последняя встреча с Осташенко на фронте. Вскоре его корпус вывели во второй эшелон, а позже передали в подчинение 2-му Украинскому фронту. Участок же, который он оборонял, заняли дивизии 57-й армии…
В 20-ю дивизию генерал-майора Н. М. Дрейера я прибыл заблаговременно. На КП сказали, что комдив в одном из полков вместе с начальником политотдела и скоро должен вернуться.
— А вы пока отдохните с дороги, товарищ генерал, — предложил начальник штаба и дал провожатого до дома, который занимал комдив.
Провожатым оказалась молодая девушка-солдат с эмблемами связиста на погонах, быстрая черноглазая украинка.
Через несколько минут я уже сидел в светлой чистой горнице. Заметил про себя: Галя тут как дома. Она проворно хозяйничала на кухне; уже тоненько пел самовар, на столе появились чистая домашней выделки холщовая скатерть, стаканы в подстаканниках, литровая банка в вареньем…