На посошок
Шрифт:
— Только о себе и думаете.
— Это вы точно сказали.
Он вновь внимательно заглянул мне в лицо.
— Вам бы философские трактаты писать.
— Что вы! Речь идет о самой банальной гигиене.
Папа посмотрел на дверь.
— Ну ладно, катитесь отсюда.
— Только если вы отдадите мне свои ружья.
— Вы что, спятили?
— Нет, это вы спятили. Постоянная боль свела вас с ума, а с талантом вашим все в порядке! Небольшой перерыв в творчестве, невозможно думать, когда все болит. Вы когда-нибудь пытались писать в состоянии тяжелого похмелья? То-то и оно, что сделать это невозможно! Критики, которые ругают ваши последние вещи, и думать забыли о той авиакатастрофе
— А сейчас я готов свалять дурака?
— Да, но для того я и здесь, чтобы предупредить вас!
— Вы все сказали?
— Почти. Папа, если вас не станет, они назовут ваш рассказ «Недолгим несчастьем Френсиса Макомбера», а ваш роман получит название «По ком не звонит колокол»! Вы можете себе это представить?
— Третья катастрофа мне не нужна.
— Ну, тогда… — Я потянулся за ружьями.
— Не стоит, — сказал Папа. — Я найду другой способ.
— Примите четыре таблетки аспирина. Боль пройдет. Я позвоню вам завтра.
Я направился к входной двери.
— Как вас зовут? — спросил он.
Я назвал ему свое имя.
— Живите долго и счастливо.
— Нет, Папа, это вы должны долго жить!
Я успел отойти от дома футов на пятьдесят, не больше. Услышав выстрел, я зажмурился и бросился бежать.
Огромные крылья бабочки, зашелестев, сложились и замерли.
Я посмотрел за дверь и увидел будочку нантакетской таможни, а в ней старика, который ставил, и ставил, и ставил печати на бланках.
Подойдя поближе, я спросил:
— Господин Мелвилл?
Он взглянул на меня подслеповатыми глазами старой морской черепахи.
— Что вам угодно, сэр? — спросил он.
— Сэр, не хотите ли немного перекусить?
Старик задумался, оценивая уровень своего аппетита.
— Заодно мы могли бы немного пройтись по причалу. — В одной руке я держал мешочек с яблоками и апельсинами, а в другой — некую книгу. Он долго изучал книгу, затем, пожав плечами, облачился в пальто, на что потребовалось тоже изрядно времени, и наконец мы вышли на свет, тусклый свет сумрачного дня. Повернувшись спиной к морю, он спросил:
— Вероятно, вы литературный критик и приехали сюда откуда-нибудь из Бостона?
— Нет, — ответил я. — Вы имеете дело с обыкновенным читателем.
— Обыкновенных читателей не бывает! — возразил старик. — Либо вы пребываете вне библиотеки, либо находите прибежище в ее стенах. Воздух библиотеки наполнен книжной пылью, которая укрепляет кости, просветляет взор и прочищает уши! Поэтому каждый вдох приносит обновление читателю, пока он плавает по библиотечным глубям, населенным бесчисленными слепыми созданиями. Скорее наверх, подсказывает разум, не то они схватят тебя, утопят, поглотят целиком! Да, ты тонешь, но остаешься живым, ты теперь как остров в этом безбрежном море. Таким образом, ты вовсе не простой читатель, ты уцелел в волнах прибоя, разбивающихся о берега Шекспира, Поупа и Мольера, истинных маяков этого мира. Иди же, борись с бурями и побеждай!.. То есть, конечно, — перебил он сам себя, — если я заткнусь и дам вам возможность читать. — Слабая улыбка мелькнула на его губах. — А теперь скажите, зачем вы привели меня на причал?
— Сэр, — ответил я. — Вы должны жить в море, а не на суше!
— Обойти мыс Доброй Надежды? Поразить своим появлением китайцев?
— Почему бы и нет?
— Вы видите, как трясутся мои старые руки, которые не смогут удержать теперь ничего, кроме этой треклятой печати!
— Нет,
— Вы начитались Шекспира.
— Извините.
— Вы тоже должны простить меня за Белого Кита, жир которого горит в рассеивающих тьму здешних городов фонарях! Вы христианин?
— По Божьей милости, да.
— Тогда покой храните, судить покуда буду корабли и время назначать приливам и отливам…
Старый Мелвилл долго смотрел вдаль, затем обвел взглядом пропитанные солью стены таможни, никогда не слыхавшей иных звуков, кроме стука печати о бесчисленные формуляры уплывающих и приплывающих кораблей.
— Джек! — прошептал я еле слышно.
Мелвилл вздрогнул. Я затаил дыхание. Джек, набожный парень, прекрасный душой и телом, верный товарищ, с которым можно смело пускаться в любое плавание… А Готорн [58] ? Что, если прихватить с собою и его? Каких бы разговорчиков мы наслушались! Он сделает нашу жизнь праздником, а Джек будет трогать сердца и услаждать взоры. Готорн — для шумной дневной суеты, Джек — для безмолвия ночи и бесконечных рассветов.
— Джек, — прошептал Герман Мелвилл. — Разве он живой?
58
Готорн, Натаниел (1804–1864) — американский писатель-романтик, друг Г. Мелвилла. Основные сочинения: «Дважды рассказанные истории» (1837, 1842), «Алая буква» (1850), «Дом о семи фронтонах» (1851), «Мраморный фавн» (1860).
— Я мог бы дать ему жизнь.
— Так что же оно такое, эта ваша машина, Божье благословение или проклятье? Творенье Бога или языческие штучки Времени?
— Словами это не выразить, сэр. Это как центрифуга, которая отшвыривает годы, возвращая нам молодость.
— И вы действительно можете все это?
— И получить корону короля Ричарда? Да!
Мелвилл попытался встать на ноги.
— О боже… — Голос его упал. — Я не могу идти…
— Попробуйте еще раз!
— Слишком поздно, — сказал он. — Я уже ни рыба и ни мясо… На суше — Стоунхендж, на море же — разверстая пучина. Но что же между ними? И где оно — это «между»?
— Здесь, — ответил я, коснувшись своей головы. — И здесь, — добавил я, коснувшись сердца.
Глаза старика наполнились слезами.
— О, если бы я действительно мог поселиться в этой голове и в этом сердце!
— Вы уже там.
— Я готов провести у вас день. — Он продолжал рыдать.
— Нет, капитан «Пекода», — сказал я. — Тысячу дней!
— Какая радость! Но постойте…
Я подхватил его под локоть.
— Вы отворили двери библиотеки и даровали мне глоток прошлого! Но стал ли я выше? Выпрямился? И голос больше не дрожит?