На посошок
Шрифт:
И пшеница у него была такая же, как и у всех остальных, не хуже и не лучше. Средняя такая пшеница.
Вроде бы все только наладилось — и тут на тебе, жена взялась за косу.
Ровно в шесть утра раздался взрыв. Жена свесила ноги с кровати и сказала:
— Не больно-то и громкий.
— Ты ничего не понимаешь! Наш дом едва не смело ударной волной! — воскликнул он.
В небе все еще виднелся дым. К дому уже сбегались люди.
— Взорвалось где-то там!
— Да нет же. Взрыв произошел
— Кому ты будешь говорить!
Они исходили пшеничное поле вдоль и поперек.
— Выходит, это произошло не на поле, — изрек Питер.
— Что ты понимаешь! Сказано тебе на поле, значит, на поле!
Из дома высыпали дети в ночных рубашках.
— Питер правильно сказал, — закричал Тони, указывая куда-то за забор. — Вон где взорвалось!
И действительно, в пятидесяти ярдах от пшеничного поля возле маленького ручейка появилась небольшая воронка, из которой поднимался сизый дымок.
— Маленькая она какая-то, — заметил Тони.
— Нет, большая, — отрезал отец.
— Не больше моей головы!
Соседи бросились к воронке, отец же продолжал стоять на прежнем месте.
— Она была с хорошую бочку, — пробормотал он еле слышно и тут же куда более уверенным голосом добавил: — В любом случае, это была не моя бомба!
— Как так? — изумились соседи.
— А вот так, — внушительно ответил отец. Моя бомба упала в поле. Будто паровоз с неба свалился. Даже огонь был виден, и железные колеса, и пар шел — вот какая была бомба огромная!
— Но тогда выходит, бомб было две!
— Одна, две — какая, к черту, разница? — взорвался отец. — Они упали на землю одновременно! Но моя бомба была гигантской! А это так — хлопушка, которая к тому же упала совсем не на моем участке!
— Пятьдесят футов не в счет! — сказал Тони.
— Какая разница — пятьдесят футов или миллион миль?
— Но разве возможны подобные совпадения? Нигде никогда ни одной бомбы, а тут — сразу две!
— И все-таки это так, враг все еще прячется в моей пшенице!
— Папа! — шепнул Тони, показывая куда-то рукой. — Смотри!
Все дружно повернулись в одну и ту же сторону.
По золотому пшеничному полю с косою в руках неспешно шла мама. Она вежливо поздоровалась с соседями, подошла к отцу и сунула косу ему в руки.
И еще много лет спустя, сидя за стаканчиком вина в баре деревенской гостиницы, отец, бывало, завидев в толпе посетителей незнакомое лицо, брал в руки стакан и, подойдя к приезжему, повздыхав, заговаривал наконец:
— Вы слышали когда-нибудь об огромной бомбе, которая упала на мое пшеничное поле и тикает там и по сей день?
После этого он вновь тяжело вздыхал и добавлял:
— Вы спросите — откуда у меня эти седины и эти морщины? А все оттого, что все эти годы мы живем словно на пороховой бочке… Ведь бомба эта может взорваться в любое мгновение!
— Но тогда — говорил, бывало, собеседник, — почему бы вам не переехать в более безопасное место?
— Разве
Кстати говоря, отец и по сей день недолюбливает Тони с его тонким лицом и маленькими белыми руками. Много раз в последующие годы приходили от него письма то из Лондона, то из Парижа или Будапешта, и сквозь строчки, написанные изящным почерком, проглядывала его улыбка мадонны. И всегда, как прощальное приветствие, в конце писем стояло одно слово: «Бабах!»
Поберегись!
Fore! (2001)
Как только солнце стало садиться, из-под деревьев вышли тени, которые с каждой минутой становились все длиннее и длиннее. Игроки в гольф уложили свои клюшки в сумки, собрали мячи, сняли темные очки и направились к автостоянке. Когда солнце совсем скрылось за горизонтом, вместе с ним скрылись и машины. Стоянка опустела, на площадке для гольфа никого не осталось. Вернее, почти никого.
Гленн Форей сидел за компьютером в своей конторке, находившейся неподалеку от стартовой позиции, когда он услышал звуки ударов по мячу. Удар, второй, третий.
Хорошие такие удары. Не совсем обычно для этого времени.
Гленн Форей выглянул в окно.
Возле крайней слева стартовой метки он разглядел знакомую фигуру в шапочке, надвинутой по самые брови, со старомодной металлической клюшкой в руках. В последние годы этот человек заглядывал на площадку не слишком часто, но сейчас как будто вознамерился наверстать упущенное. Вот он положил на траву три мяча, выпрямился, взял клюшку поудобнее и произвел еще три сильных удара.
Гленн Форей посмотрел в сторону стоянки и увидел, что на ней осталось всего две машины: одна из них принадлежала ему, вторая — одинокому игроку в гольф. Он поднялся из-за стола и встал у открытой двери, наблюдая.
Процедура повторилась. Три новых мяча. Три удара. Мужчина собирался все повторить еще раз, когда Гленн Форей приблизился к меткам и встал рядом. Ничем не выдав, что присутствие наблюдателя замечено, тремя сильными ударами мужчина послал и эти мячи далеко вдоль зеленой трассы.
Проводив мячи взглядом, Форей повернулся к игроку и сказал:
— Добрый вечер, господин Гингрич. Удары один другого лучше.
— Вы полагаете? — отозвался Гингрич, которого, похоже, вообще не интересовало, куда падают его мячи. — Да, конечно. Вечер добрый. Пора кончать?
Гингрич положил на землю еще три мяча.
Форей помедлил с ответом. Было в выражении лица мужчины и в том, как он двигал руками, как сжимал клюшку, что-то такое, что удержало Форея от утвердительной реплики.