На острие

Кутузова Елена

Прыжок, кувырок через голову, мягко, как кошка. И также ловко вскочить на ноги, чтобы рвануть вперед, пить бьющий в лицо ветер и чувствовать, как он хлещет по глазам, больно, до слез.

Главное, не признаваться даже себе, что ветер тут ни при чем. И бежать дальше, готовясь оттолкнуться и лететь над пропастью, чтобы встретиться на той стороне с бетонной плитой, поросшей кое-где чахлой травой.

— Стой! — Ларс хватает за руку, и бег останавливается.

— Что?

— Совсем рехнулась! — в серых глазах боль и злость. — Жить надоело?

Восторг

уходит. Наваливается пустота. И темнота, пусть солнце еще и не думает подплывать к горизонту.

— Что? — кажется, получается слишком грубо.

Вместо ответа Ларс подвел меня к провалу. Мамочки! Я это собиралась перепрыгнуть? Да тут только если крылья отрастить!

— Возвращаемся! — Ларс хрипит, словно что-то мешает говорить. — Перекантуемся в Логове, а там посмотрим.

— Опасно! — я вспомнила его слова. — Если облава…

— Тогда и будем думать. А пока тебе опасно бегать. Возвращаемся! И осторожно!

Путь в Логово показался бесконечным. Восторга больше не было, да и Ларс не позволял выйти за рамки: следил за каждым моим шагом, каждым движением. Дай волю — обвязал бы страховкой и переправил по веревкам.

— Уже? — вся компания была в сборе. Пришли даже те, кто предпочитал бегать в других местах.

— Уже, — Ларс открыл бутылку с водой и долго пил, а потом огляделся: — Лара пока поживет здесь. Узнаю, что кто-то выдал…

И посмотрел так, что все невольно вжали головы в плечи. Поверили. Да и не зря — драться Ларс умел и любил, не раз доказывал правоту кулаками. Потому и не совались к нам другие компании.

— А что она есть будет?

Вопрос снял напряжение. Некоторые полезли в рюкзаки, доставая прихваченные из дома припасы. Не бог весть что: бутерброды, печенье, синтетическая лапша быстрого приготовления, такие же супы…

— Вот это и будет! Где кипяток?

— Сейчас!

Газа и электричества в запретке отродясь не бывало. Каждый выкручивался как мог: кто-то жег костры, кто-то приносил автономные туристические плитки, кто-то разживался солнечными батареями. У нас же имелось несколько баллонов сжиженного газа. Откуда — Ларс молчал, зато в любой момент можно было не только вскипятить воду для чая, но и приготовить поесть. Правда, до такого не доходило, здесь никто никогда не оставался дольше, чем на сутки, а это время можно и на сухомятке посидеть.

В руки мне сунули бутерброд с дешевым сыром и кружку горячего супа. На поверхности плавали кусочки сушеных овощей, в основном морковная ботва и лук. Я выпила залпом. И поскорее зажевала бутербродом — после домашнего бульона есть это было невозможно.

— Ну, насмотрелись? — Ларс явно злился. — Расходимся, дайте человеку отдохнуть.

Ребята послушались. Ободряюще хлопали по плечам, девочки лезли обниматься, отчего становилось только хуже, и ныряли в проем.

— А ты? — спросила, когда мы остались одни.

— Что? — он явно удивился. — Сказал же, что здесь переночую!

— Когда? — я такого не помнила, разве что упоминания вскользь чего-то насчет «перекантуемся». Но обрадовалась:

оставаться одной в зарпетке не хотелось. Страшно. Предыдущая ночь была не в счет.

8

Остаток дня просидела, свернувшись клубочком в кресле. Ларс что-то рисовал, уже на планшете и отложил его, только когда стало совсем темно.

— Есть хочешь?

Я не хотела. Я вообще ничего не хотела. Разве что умереть. Лучше — еще до того, как решила пойти в проклятое кафе.

— Какого черта он туда сунулся? — спросила у пустоты.

— Ты о чем?

— О саро. Зачем он пришел в это кафе? Они же предпочитают что-то посолиднее, подороже…

Ларс присел перед креслом на корточки:

— Рассказывай. Что за саро? И что за кафе?

Да, верно. Об этом я умолчала. Но слова рвались наружу и рассказывать было легко.

Ларс мрачнел.

— Действительно… какого. Но ты не виновата! Слышишь? Не виновата ни в чем! Подумаешь, толкнула!

— И прощения не попросила. Почему я этого не сделала, Ларс? Спина бы сломалась от простого поклона?

— Может, — он привстал, чтобы обнять, — потому что была не виновата? И это не ты его толкнула, а он — тебя?

Возможно, так и было. Память отказывалась помогать. Сам момент встречи вылетел из головы. Я помнила только потемневшие глаза, широкий разворот плеч и ладонь, тянущуюся к мечу. Тонкому, длинному, с мэнуки в форме стрекозы.

— Не знаю, — обхватила руками гудящую голову. Ничего не знаю!

— Тсс, — я сама не поняла, как оказалась на коленях у Ларса. Он обнимал, гладил по спине, укачивал, как ребенка. Шептал что-то ласковое… И было так хорошо выплакаться на его надежном плече, а потом заснуть, согреваясь теплом сильных рук.

Проснулась оттого, что луна заглядывала прямо в окна. В ее свете предметы казались чужими, меняли очертания и в тенях таилось что-то жуткое. Захотелось спрятаться под одеяло с головой, зажмуриться, отгораживаясь от страхов.

А потом стало все равно. Чего мне бояться? Самое страшное уже произошло.

Мысли не давали заснуть снова. Крутились в голове бесконечной лентой, завязывались в узел и возвращались к началу. Ларс тихо сопел, подложив под щеку ладони.

Стало стыдно. Верчусь тут, а он, вместо того чтобы провести ночь в своей постели, ютится на продавленном диване. Ему утром на работу, да и дома будут неприятности — несмотря на совершеннолетие, родителям не нравилось, если сын не приходил ночевать.

Осторожно села, нащупала кроссовки и тихо подошла к окну.

Луна казалась огромной. Она заливала бледным светом все вокруг и в стекле отражался беспорядок, царящий в комнате.

Я поняла, что задыхаюсь. Что не могу стоять на месте, тело требовало движения.

Ларс не проснулся, когда я приоткрыла дверь. Пели тщательно смазывались, так что она не скрипела, а ходить бесшумно я научилась давным-давно: если не умеешь владеть телом, в паркуре делать нечего!

Как и сумасшедшие, решившим бегать ночью.