На острие
Шрифт:
Но мне терять было нечего, а горе требовало выхода в движении. Я чувствовала, что рехнусь, если не подчинюсь безумному желанию и не видела ничего, только тропу, ведущую к луне.
Железная балка, перекинутая от стены к стене. Где-то внизу, невидимые в темноте, торчат пруты арматуры, острые и ржавые, как и почти все вокруг.
Бетонное перекрытие, достаточно широкое для разбега. Крыша другого дома ударяет в плечо, когда я приземляюсь перекатом. Вскочить и мчаться дальше, выше, быстрее. Так, словно от этого
Перемахиваю покосившиеся перила какого-то балкона, перескакиваю на другой, пониже, карабкаюсь, чтобы тут же скользнуть по наклонной доске… А потом снова вверх, на надрыве, до боли в ногах и легких, до ощущения, что сердце вот-вот вырвется из груди…
Я не видела, куда наступаю. Не замечала, что перепрыгиваю. Смотрела только на цель — самое высокое здание в запретке. Оно торчало осколком гнилого зуба, щерилось металлическими каркасами и перемалывало смельчаков бетонными краями крошащихся плит.
Я не видела этот оскал. Не сегодня. Не сейчас. Главное — луна! И плевать, что сорваны ногти, что одежда в грязи и порвана, что кровоточат руки. Главное — вперед!
Я смогла отдышаться, только стоя на самом верху. Прозрачно-серые пятна на Луне ничуть не уменьшали ее сияния. А вот звезды блекли перед величием ночной госпожи, и даже далекие огни Города казались тусклыми.
Они мерцали вдали и напоминали планктон на поверхности океана. Я никогда не видела, как светится море, но давно умершие авторы любили описывать это явление в своих романах.
Красиво до боли. И также холодно.
И одиноко.
Меня обступала темнота. Свет — он был далеко, слишком далеко, чтобы дотянуться, чтобы стать его частью. А вот мрак казался глубоким и вечным. Он манил не меньше далеких огней, переливающийся, словно драгоценности, которыми высшие саро украшают своих женщин.
Несмотря на теплую ночь, ветерок уже успел нахвататься сырости в заброшенных домах и теперь остужал разгоряченное бегом тело. Меня знобило, но уходить не хотелось, так прекрасен был ночной Город.
И Луна.
Она вставала над ним огромной жемчужиной, светящимся шаром, напоминая о вечности.
Пройдет время и разруха раковой опухолью расползется от запреток к новым пока домам. Разрушит здания, погасит огни. Успокоит вечный шум, не будет ни рева двигателей, ни музыки, ни смеха.
Не останется ничего.
Меня тоже не останется. А главное — утихнет эта ноющая боль! Так, может, и не стоит ждать так долго? Раскинуть руки и сделать один шаг. Оттолкнуться и прыгнуть как можно выше и как можно дальше?
— Стой! — меня откинуло от края. — С дуба рухнула? Идиотка!
Растрепанный Ларс не стеснялся в выражениях. Даже замахнулся пару раз, но ударить не посмел.
А я смотрела на него, лежа на жестком бетоне и чуть не плакала от досады. Не успела! Всего один шаг — и не успела!
— Ты хот понимаешь,
Ларс присел на корточки и наклонился. Его лицо оказалось близко-близко и щеки блестели, словно мокрые.
— Ты… плакал? Почему?
— Ну точно идиотка! — меня рывком подняли на ноги и оттолкнули подальше от края. — Сама не догадываешься?
Я огляделась.
Город все так же мерцал вдалеке мириадами разноцветных огней. Луна по- прежнему висела над головой, а темнота затаилась в углах и между осколками бетона.
Но очарование уже пропало. Это были просто ночь, луна и Город.
На смену восторгу пришла усталость.
— Прости, — наверное, надо было сказать что-то еще, но сил не осталось. — Давай возвращаться.
Движение все так же приносило удовольствие. Но эйфория, которая привела меня на высотку, не вернулась. Оно и к лучшему — безопаснее.
В Логове Ларс толкнул меня на диван и упал сверху. Под спиной жалобно застонали старые пружины.
9
Ларс приподнялся на руках, так, чтобы оказаться лицом к лицу. Резкие тени искажали реальность и глаза казались бездонными:
— Дура, — меня обдало мятным дыханием. — Какая же ты, Ларка, дура! Разве можно вот так просто отказаться от жизни?
Я не боялась того, что должно было случиться. Лежала на диване, парень — сверху. Между нами только одежда, не мешающая чувствовать.
Будь что будет!
От моего прикосновения Ларс дернулся, как от удара. И тут же скатился на пол.
— Извини! — настала его очередь просить прощения. — Я просто очень сильно испугался.
На языке вертелась колкость, но я сдержалась. Он меня хотел, что чувствовалось даже через джинсы. И почему-то это казалось правильным.
— Ларс, — протянула руку, погладила по голове, взъерошила и без того лохматые волосы.
— Не надо, — он отстранился и потянулся к рюкзаку.
Стало страшно, что он сейчас уйдет, оставит одну в темноте, наедине с луной и городскими огнями и чуть не заскулила от ужаса.
Но Ларс просто достал термос, в который еще вечером налил кипяток.
— Наверное, кофе нам обоим не помешает.
Порошок сублимата растворился мгновенно. Сахара не было, да еще Ларс не отмыл термос после бульона. Так что мы пили пахнущую курицей кисловатую бурду и смотрели в окно.
— Зачем ты это сделала? — прервал Ларс тягостную тишину.
— Не знаю, — сказала честно. — Сама не понимаю, что на меня нашло.
— Наверное, это шок.
Мы снова надолго замолчали.
Да, так и есть. Шок. Я грелась, прижавшись к Ларсу, слушая его дыхание, успокаивалась и думала, что последняя дура, если решилась на такое. Наверное, лучше какое-то время никуда не выходить, чтобы снова не поддаться тоске.