На крючке

Валеева Анастасия

– Какая там мастерская! – с кокетливым самоуничижением махнул рукой Браницкий. – Так, балуюсь…

– Можно посмотреть?

– Разумеется, – сделался снова растерянным Лев Сигизмундович.

Яна вошла в комнату, уставленную мольбертами, заваленную рисунками, увешанную репродукциями импрессионистов и постимпрессионистов. Она стала перебирать листы бумаги, лежавшие на старинном столе, придвинутом к окну.

– Давайте я это уберу, – засуетился Браницкий, подхвативший гору бумаги. – Это так, наброски.

– Оставьте, мне интересно, – Яна вынула из кипы

несколько листов. – Это ведь ваша соседка… Я и не подозревала, что вы так хорошо рисуете. Она вам позировала? – на одном дыхании произнесла Яна.

– Да-да, – торопливо повторил Браницкий, побледнев, – было дело. Но, как вы сами понимаете, это не значит, что… – он смущенно замялся, опустив глаза.

Потом вдруг поднял их, стрельнул в Яну вопрошающе-пытливым взглядом и быстро, порывисто заговорил:

– Когда мужчина осознает, что перешел некий возрастной рубеж, когда он понимает, что лучшая часть жизни – в прошлом, когда горизонты смыкаются и гаснут, он инстинктивно ищет некое полное жизни, молодости, задора существо, которое если бы даже и не могло вернуть всю полноту бытия, то хотя бы дало возможность вернуться в грезах к тем ослепительно прекрасным, невозвратно прошедшим дням, когда он сам, молодой и сильный, восторженный и наивный пленял и пленялся… когда мы… – трепещущим голосом продолжил он, растрогавшись собственной высокопарностью, – …стареем, каждая минута существования для нас невыразимо дорога, бесценна! – его дрожащий тенор поднялся до фальцета и, вибрируя на этой поэтической ноте, казалось, готов был найти спасение от этого дрожания в рыдании.

– И ваша соседка стала для вас таким существом, – пряча иронию за сочувственным тоном подытожила Яна.

– Да, – с трагическим пафосом выдохнул Браницкий. – А вы, собственно, по какому поводу? – вдруг перешел она будничный тон.

– По поводу Галкиной, – небрежно сказала Яна, искоса наблюдая за лицом Браницкого.

– Но милиция уже допросила нас, – он с недоумением смотрел на Яну.

– Я провожу собственное расследование, – сдержанно улыбнулась Яна, – и мне, Лев Сигизмундович, нужна ваша помощь.

– Да-да? – удивленно протянул он.

– Вам ведь известно больше, чем вы рассказали. Я пришла выслушать вас. Ради памяти этого полного задора существа, которое, увы, больше не будет пленять нас, скажите, что вы знаете об убийстве? – Яна была почти безучастна.

– Вы издеваетесь! – издал возглас возмущения Браницкий.

Его лицо из белого стало пергаментно-серым, морщин сразу прибавилось, он погас.

– Отнюдь. Я просто призываю вас быть верным вашим чувствам. Вы ведь питали к Галкиной чувства?

– В первый раз вы мне показались более деликатной, утонченной, нежной… – разочарованно вздохнул Браницкий, с оскорбленным видом уставившись в окно.

– Вы читаете Рютбефа? – с неожиданным подъемом воскликнула Яна, удовлетворенная тем, что видит перед собой книгу, явленную ей в видении, – это редкий случай…

Во время разговора она продолжала разбирать бумаги и вскоре наткнулась на знакомый том. Браницкий состроил горестную мину и процитировал:

– «…il sont sans misericorde, et sans pitie, sans charite ni tendresse».

– Как

красиво звучит! – улыбнулась Яна.

– «Ни сострадания в них нет, ни жалости, ни милосердия, ни мягкости», – перевел Браницкий.

– Я немного знаю французский, – иронически посмотрела на Льва Сигизмундовича Яна. – Думаю, сейчас не тот случай, чтобы цитировать Рютбефа. Давайте вернемся к прозе бытия. Где вы были в прошлое воскресенье между пятью и семью часами вечера?

– У себя в квартире, – вздохнул Браницкий. – Может, переберемся в гостиную?

Яна кивнула. Они снова сели в кресла.

– И ничего не слышали?

– Нет, – решительно произнес Браницкий.

– Я уверена, что вам известно что-то об убийстве, – Яна вперила в него пристальный взор.

– Вы меня подозреваете? – с вызовом спросил Браницкий.

– Пока нет, – невозмутимо ответила Яна, – просто прошу помочь. Я ведь экстрасенс, вы думаете, я просто так заинтересовалась вашим хобби? Я «видела» вас и Галкину в вашем загородном домике. И эту книгу, – Яна повернулась в сторону арки, – тоже видела. Была весна, вы рисовали обнаженную Женю, на столе лежал Рютбеф. У вас ведь есть дача?

– Есть, – озадаченно глядел на Яну Браницкий, – только что это доказывает? – собрался он.

– Ничего, но вы ведь любили Галкину и ревновали ее к Антону, поэтому и сказали в прошлый раз, что он ей не пара. Ведь так?

– Ну и? – в глазах Браницкого мелькнула тень презрительной насмешки.

– Что вы знаете об убийстве? – не унималась Яна.

– Послушайте, – поморщился Браницкий, но ему не дал закончить фразу телефон.

Он лихорадочным движением снял трубку.

– Да, – едва не крикнул он, – да… – его брови запрыгали, лицо исказила гримаса неудовольствия. – Нет… Подождите, я возьму трубку в спальне. Я отойду на минутку, – бросил он извиняющийся взгляд на Яну, – а вы тут трубочку положите, я крикну.

Яна кивнула. Браницкий исчез в коридоре, куда выходила дверь спальни. Здесь почему-то он воздержался от реализации архитектурной концепции Корбюзье. Он крикнул «кладите», и Яна положила трубку, после чего поднялась и, сгорая от любопытства, на цыпочках подошла к двери, за которой Браницкий с кем-то разговаривал по телефону.

– Нет, не сегодня, я устал. Завтра… давайте все завтра обсудим, – бубнил он, – и, может, завтра все и решим. Сколько? Ага, – он задумался на секунду. – Нет, я не могу вот так решиться. Да-да, хорошо.

Яна отпрянула от двери, услышав, что Лев Сигизмундович положил трубку. Она быстро вернулась в кресло и сделала вид, что разглядывает свой маникюр.

– Извините, – виновато улыбнулся Браницкий. – Не успел приехать, а уже требуют… Коллега с работы, – снова улыбнулся он.

Желание скрыть что-то, утаить придавало его улыбке фальшивый, подобострастный оттенок.

– Лев Сигизмундович, я ведь все равно все узнаю, – покачала головой Яна.

– Узнавайте, – рассмеялся он, – как вы сказали, вы ведь – экстрасенс, вам и карты в руки!