На крючке
Шрифт:
— Прекрати говорить, или я отрежу твой язык и скормлю его собакам, пока ты будешь истекать кровью по всему своему дешевому костюму из полиэстера.
Его тело напрягается под моей рукой, но он молчит.
Я выпрямляюсь, сжимаю его плечо.
— Хороший мальчик.
Обойдя его спереди, я смотрю вниз на его дрожащую форму, отбрасываемая мной тень создает призрачную ауру.
— Где было это самосохранение в кофейне, друг? — моя ухмылка расширяется. — Мы могли бы сэкономить столько времени, если бы ты просто знал свое место.
Я
— Я задал тебе вопрос.
— Я не знаю... Я просто... прости... пожалуйста, отпусти меня.
— Ну что, это было так трудно? — я поворачиваюсь лицом к близнецам. — Честно говоря, это грубо, как часто люди молчат, когда к ним обращаются.
Повернувшись обратно к мужчине, я замечаю мокрое пятно, образовавшееся на передней части его брюк, светло-серый материал становится темным и влажным. Несомненно, он обмочился.
Улыбка расплывается по моему лицу, и из моей груди вырывается негромкий смешок.
— Расслабься, парень. Я пошутил насчет отрезания твоего языка.
Тик.
Тик.
Тик.
Холодок пробегает по моим внутренностям, заставляя голову дергаться. Я глубоко вдыхаю через нос, пытаясь успокоить тошноту, которая накатывает на меня, разрастаясь, как неукротимый лесной пожар.
Я проигрываю битву.
Наклонившись вперед, я зажимаю лицо мужчины между пальцами в перчатках. Он корчится от боли.
— Я уже говорил тебе, как громко работает этот мерзкий механизм, но ты все равно носишь его в моем присутствии?
Его глаза расширяются, слезы стекают по румяным щекам.
Тик.
Тик.
Тик.
От этого звука мои внутренности сжимаются, воспоминания заполоняют разум, напоминая мне о всех тех случаях, когда у меня не было силы. О всех тех случаях, когда меня заставляли занимать места, где не существовало гордости и уважения. Все ночи, когда я лежал в постели одиннадцатилетним мальчиком, только что из Англии и оплакивал смерть своей семьи, задаваясь вопросом, почему Бог заставил меня выжить.
Что я сделал такого плохого?
Мой желудок сворачивается и вздувается, желчь подступает к горлу, а сознание кружится от воспоминаний. Меня окружает шлепанье крокодиловых сапог моего дяди по деревянным половицам. Моя грудь сжимается от звука его карманных часов, тик, тик, тик, проносящихся в тишине ночи, когда он закрывает за собой дверь моей спальни.
Гнев вырывается из середины моего живота, густой и тяжелый, прорывается сквозь мои внутренности, ослепляя меня от взрыва, пока я не вижу только огонь.
Мои пальцы сжимают его челюсть, пока его губы не деформируются, заставляя его рот открыться в форме буквы о.
— Ну что ж, — говорю я, отрезая последнюю соединительную ткань, и разрыв мышц вызывает у меня ухмылку. — Полагаю, я солгал.
Бросив бесполезный кусок мяса куда-то позади себя, я втыкаю нож ему в подмышку, втыкаю лезвие до тех пор, пока край рукоятки не упирается в сосуд, а затем выдергиваю; его подмышечная артерия разрывается, и горячая жидкость брызжет мне в лицо.
Кровь капает на мою руку, когда я поднимаю острие ножа позади него, щелчок перерезаемой застежки-молнии теряется в беспорядочных криках агонии, которые вырываются из его наполненного кровью, лишенного языка рта. Я оттягиваю его руку в сторону кресла, берусь за тупой край рукоятки и бью им по часам, осколки стекла сверкают, падая на пол.
— Не смей, — я повторяю движение. — Проявлять, — кости его запястья ломаются от удара. — Неуважение, — на этот раз его пальцы. — Ко мне.
Снова и снова я опускаю руки, пока мои бока не устают от повторения. Волосы падают мне на лоб, на лбу проступает блеск пота, и я переворачиваю нож, ярость пылает в моей душе, побуждая меня полностью отрезать ему руку. Сделать так, чтобы он больше никогда не контролировал мою реакцию таким образом.
Как он вообще посмел подумать, что может.
Мой нож пилит сухожилия и сосуды, пока не встречается с костью, бесполезная конечность болтается, кожа изуродована и неузнаваема.
Я двигаюсь дальше, делая прорези на его торсе; по одной за каждый тик, который он заставил меня вытерпеть.
Булькающие крики смолкают, как и звуки его часов, и по мере того, как они стихают, стихает и ярость.
Постепенно кошмары исчезают, и мои глаза вновь обретают фокус. Я опускаю взгляд вниз, грудь вздымается, и я вижу брызги крови на моей открытой коже и ткани одежды.
Я разминаю шею, впитывая благословенный звук тишины.
Мой взгляд переходит с близнецов, прислонившихся к дальней стене, на связанного мужчину передо мной, его глаза пусты, рот разинут, его труп пропитан кровью из длинных, неровных порезов по всему его телу. Его рука висит под странным углом, под пятнистой кожей образовалась лужа темно-красного цвета. Я иду вперед, стекло от разбитых осколков его часов хрустит под моими ботинками.
Теснота в груди ослабевает, и я удовлетворенно выдыхаю. Подойдя к металлическому столу, я снимаю перчатки и хватаю пиджак от костюма, а затем поворачиваюсь, чтобы выйти за дверь. Я смотрю на близнецов, которые выпрямились у стены, и мои шаги замедляются, когда моя нога нажимает на что-то мягкое. Я опускаю взгляд вниз, по моим венам течет веселье, когда я вижу отрезанный язык, раздавленный под подошвой моего ботинка.