На грани
Шрифт:
Не успели мы положить трубку, как опять позвонила Патриция. Лили болтала с ней, пока я наливала ванну, после чего, посадив ее в воду, я сама поговорила с Патрицией из кабинета Анны.
— Потрясающие новости. Когда же она звонила?
— Все не так просто, Патриция, — со вздохом сказала я. — Это долгая история.
— Ох! — сказала она, когда я все ей рассказала. — О, господи! А по разговору с Лили я была уверена...
Она оборвала фразу, и я поняла, что она чуть не плачет. Семейные неурядицы. Они выявляют скрытую во всех нас сентиментальность. Прочистив горло, я сказала ей, что завтра созвонимся с ней, как
Положив трубку, я услышала, как в ванной что-то грохнуло. У меня упало сердце. Я очутилась там, кажется, прежде, чем Лили коснулась пола. Лишь по ее крику я поняла, что все-таки не успела. Она вылезла из ванны — мокрая и неуклюжая, как дельфин, оскальзываясь и роняя пену, и оступилась. Падая, она со всего размаху ударилась головой об один из шкафов. Когда мне наконец позволили взглянуть, что произошло, я увидела, что ни раны, ни царапины нет, а шишка вовсе небольшая. Но дело было не в этом. Дело было в том, что девочка ударилась и испугалась, а мамы, с которой все это прошло бы легче, рядом не было. Может быть, Лили просто ждала повода расплакаться. Сама я такой повод получила.
Начав плакать, она уже не могла остановиться. Я завернула ее в мохнатую простыню и прижала к себе, дав вволю поплакать. Она рыдала, а я приговаривала:
— Все в порядке, милая. Что за идиотская ванна, бедняжка моя! Но ты ничего не повредила, не сломала... — повторяла раз за разом глупые мантры утешения, таща ее вниз по лестнице в кухню, где наложила лед, чтобы снять опухоль.
Она сидела у меня на коленях, держа примочку, а я обнимала ее, прижав к себе. К моему удивлению, спокойствие мое не уступало ее огорчению, и вскоре она, по-видимому не без моего влияния, стала успокаиваться, позволив утешать себя и баюкать. Рыдания стали глуше, а потом и вовсе прекратились. Мы сидели молча, и ее разгоряченное влажное тело липло к моему. Постепенно надо всеми ее чувствами возобладало любопытство, и она подняла руку, чтобы ощупать шишку.
— Ну, как она тебе? — спросила я. — На что больше похожа — на яйцо или на бильярдный шар?
Она коротко засмеялась, издав сквозь зубы звук, похожий на кудахтанье.
— Мама всегда говорит, что шкафу от этого хуже, чем мне.
— О, понятно. Так ты бьешься об него регулярно, да?
— Сте-елла... — прохныкала она и тут же обмякла на моих коленях, прислонившись ко мне. В этой позе мы застыли еще на несколько минут. Как я понимала, мы обе очень устали.
Я одела ее в пижаму и расчесала ей волосы, аккуратно, чтобы не задеть шишку. Все это не отрываясь от повтора «Милая, я боюсь детей» по телевизору. Если Лили казалась совершенно успокоившейся, то я была в нервозном состоянии. То место, когда гигантские насекомые-кровопийцы бросаются в атаку, окончательно меня взбудоражило.
Когда картина кончилась, мы приготовили горячий шоколад и отправились наверх, в постель Анны. Еще не было девяти, и за окном лето вершило свой победный ход. Я задернула шторы, чтобы не видеть ядовито-розового закатного неба. У меня слипались глаза. Пусть с Полом побеседует автоответчик. Если я не возьму трубку, он поймет, что это потому, что мне нечего ему сообщить. А насчет убранства гостиницы я могу узнать и попозже — например, завтра утром. Я должна выспаться, ведь завтра с утра пораньше — в школу.
Мы
— Мама завтра возвращается, правда? — спросила Лили вдруг минут через десять, когда я была уверена, что она спит.
— Очень может быть, дорогая, — сказала я. — Подождем, посмотрим.
Отсутствие — Воскресенье, днем
Он вынес ее на воздух и солнечный свет, подальше от запахов и испарений химикатов, подальше от тьмы, на луг возле озера, в место, куда он предлагал отвести ее в первый день, прося ее остаться в качестве гостьи, на что она тогда ответила отказом.
Несмотря на высоту местоположения и поздний час, было все еще жарко — такой благословенный, такой неанглийский зной успокаивает, одновременно лишая энергии, делая тебя вялой и равнодушной. Место он выбрал в тени, падавшей от дерева с раскидистой кроной, но тень, разумеется, передвинулась вместе с солнцем, и теперь она находилась на солнцепеке и зной насыщал ее тело, а яркий свет проникал под веки. Это было первым, что она ощутила, —ливень сверкающих золотых иголок, падающий на нее, норовящий просочиться сквозь закрытые веки.
Она открыла глаза, и яркость была такой ослепительной, что ей пришлось тут же опять их закрыть. Ее подташнивало, и тело было тяжелым и неповоротливым; казалось, ей ни за что не удастся подняться с кресла. Тяжести телу прибавлял и какой-то лежавший на ней груз. Что-то лежало у нее на коленях, придавливая ее к сиденью. Она открыла глаза и на этот раз заставила себя взглянуть. На коленях ее лежала картонная коробка, похожая на коробку из-под обуви, но гораздо больше — может быть, из-под дамских сапог. Сапог Паолы...
Она жива и лежит в саду с сапогами Паолы на коленях.
Мысль эта, осенив ее, заставила приподняться и чуть ли не встать на ноги, но удерживать равновесие было все еще трудновато, и она вывалилась из кресла, коробка кувыркнулась с ее колен и, упав на траву, раскрылась, разбросав содержимое.
Она поняла, что сейчас стоит на четвереньках посреди моря собственных фотографий: разных размеров глянцевые черные и белые отпечатки всевозможных поз и ракурсов, фотографии, снятые в кафе, у зеркала, в постели; она, одуревшая от наркотика и бодрая, счастливая и испуганная, с раной и в добром здравии. Такое количество. Видимо, все, что он наснимал.
Рядом она увидела два больших конверта. Она надорвала один, и из него фонтаном посыпались негативы — темные тайные клочки застывших мгновений, сноски к хронике помрачения рассудка, ныне завершенной. В другом конверте она обнаружила свой бумажник, пухлый от набитого туда запаса банкнот. Она посчитала их количество — 50 000 лир. Хватит на какой угодно обратный билет — хоть на авиа, хоть на железнодорожный. А на самом дне лежал ее паспорт.
Она повалилась на траву и, вцепившись в нее, потянула ее на себя. Ее пальцы гладили и теребили травинки, как будто только этим ощупыванием она могла вновь стать самой собой — Анной Франклин, тридцатидевятилетней английской туристкой, проводившей летний отпуск в Италии и сейчас возвращающейся домой.