На грани
Шрифт:
— Вы не верите мне, потому что не понимаете, почему она могла польститься на такого, как я. Знаю. Но вы ошибаетесь. Это моя жена.
Она набрала побольше воздуха в легкие:
— Ну а другие?
— Другие?
— Ну да, другие! Такие, как я.
Секунду он пристально смотрел на нее, потом покачал головой.
— Вижу, что вы не понимаете. Никаких других нет. Вы... вы...
— Первая? — негромко подсказала она, и поскольку он не мог затрудниться с подбором слова, она поняла, что смутило его не слово, а чувство, стоявшее за этим словом.
— Да. —
— О, господи! — Первая! Наверное, он даже не будет знать, что делать и как. Все произойдет ужасно, кроваво...
— Вы правы. Я действительно не понимаю, почему я? Ведь я даже и не похожа на нее.
— Не очень похожи, правда. Но на слух вы похожи.
— На слух?
— Ваш голос... Я услыхал его в то утро в кафе на виа Гвельфа. Вы говорили с официантом по-итальянски... сказали: «Можно мне стакан воды и чашечку эспрессо? » — Тут его итальянский прозвучал иначе — он говорил резче, подражая ее акценту. — Так прекрасно сказали. По-итальянски и в то же время по-английски. Если закрыть глаза, будто слышишь ее. Вы были Паолой.
Она сделала еще один маленький глоток воды. Итак, ему нравится, как звучит твоя итальянская речь. Так говори же.
— Так что же между вами было?
— Вы имеете в виду, почему она вышла замуж за меня?
Анна пожала плечами.
— Я не хотела...
— Нет, вы, конечно, правы. Почему бы ей выбрать меня? Она за кого угодно могла выйти. Мужчины липли к ней, как мухи. Но у меня было нечто, чего они были лишены. Видите ли, у меня были деньги. Много денег. И я был рад предоставить их в ее распоряжение. Она могла делать с ними что угодно, лишь бы это доставляло ей удовольствие. И ей нравилось это. Брак наш был удачным, лучше, чем многие другие.
— А фотографии?
— Это было моим хобби. А она относилась к этому снисходительно. Позирование не обременяло ее.
Да, судя по фотографиям, так и было. Даже на снимках с зеркалом на лице ее не мелькало и тени сомнения. Люди любят друг друга по причинам самым невероятным. Семь лет тому назад она была без памяти от мужчины лишь только потому, что не могла им обладать. С этой страстью тоже, казалось, ничего поделать было невозможно. Она заметила, что он изменил позу. Теперь он сидел, опершись о рабочий стол и скрестив руки. На первый взгляд его даже можно было принять за человека в мире с самим собой. Вот она, очистительная сила исповеди.
— Но длилось все недолго, — спокойно сказала она, потому что и вправду, как могло быть иначе?
Он слегка передернул плечами.
— Даже и деньги могут наскучить, если их слишком много. Я знал это раньше, чем поняла она.
— Она вас бросила?
Он слегка наклонил голову. Это можно было расценить как кивок.
— Она все бросила, и вы, бросившись в погоню, стали ее преследовать. Снимки, которые я видела в гостиной, были сделаны как раз тогда, не правда ли? Снимки, где все прочие, кроме нее, отрезаны, да?
— Я действовал для ее же блага. С ее деньгами, да еще с ее внешностью...
— И потому вы насильно привезли ее домой. — Она помолчала, размышляя. — Также, как привезли меня.
Он не сказал ни слова, не шелохнулся, но и не возразил.
— А потом она... умерла. — И опять он ничего не сказал, но это не имело значения. Оба они знали это без слов. Поэтому они и очутились в этом подвале вдвоем, сейчас. — Вы убили ее, Андреа?
— Нет. — И слово это, одинаковое на обоих языках, как выстрел, эхом разнеслось по подвалу. — Нет. Я ее не убивал. У меня никогда не поднялась бы рука... Она сделала это сама. Если б она не буянила в машине...
Она подождала, но ничего больше не последовало. В машине...
— Это из-за наркотика? — спросила она, вспомнив, как улетала той первой ночью и как страшен был этот полет, оканчивавшийся падением. — Наркотика, который вы ей дали?
Он прикрыл глаза и еще плотнее обхватил себя скрещенными руками, словно только так и молено было вернуть себе успокоение.
— Я ошибся с дозой. Дал ей слишком мало. Она проснулась в машине раньше, чем следовало. Мы были на дороге в Казентино, в горах, там кругом обрывы, пропасти. Она начала буянить. Она угробила бы нас обоих. Вот я и добавил ей еще — полный шприц, который держал в бардачке. Трудно было рассчитать, так она отбивалась... — Пауза. — Потом она прекратила драться и заснула. Когда мы вернулись домой, я на руках отнес ее в спальню. Я все время был с ней. Но она не проснулась.
Господи, как, наверно, обрадовался он в то утро, увидев, что я поднялась с постели! — подумала она.
— А как действует этот наркотик? — осторожно спросила она.
Он вздохнул.
— Расслабляет мускулатуру. Наступает как бы паралич. И полная потеря чувств... Пока наркотик не выветривается.
Она глотнула еще воды. Какую же дозу он дал ей? И сколько надо было, чтобы наступила смерть? Но какая бы польза была ему от ее смерти?
— Я не хотел причинять вам зла, — сказал он, потупившись. — Единственное, чего я хотел, чтобы вы немного побыли со мной. Я думал, что так мне будет легче. Я знал, что того, что было, уже не будет. Но когда я смотрел на вас во Флоренции, вы мне казались... ну, как будто вы ищете что-то, новое, другое... Не знаю, как сказать... Я не думал, что у вас есть ребенок.
Она обратила внимание на то, как он это сказал, и вспомнила его удивление в тот вечер, в машине, когда она упомянула о Лили. Обстоятельство это ошеломило его тогда, и даже сейчас он не оправился от этого чувства. Сделав еще глоток, она выпрямилась в кресле. Синяк возле глаза, куда он ударил ее, казалось, вспух и разросся. Наверное, останется шрам, но от этого не умирают. От этого — нет. Лили. Тоска по ней заполняла комнату. Лили. Вот причина, по которой она не могла позволить ему дать себя убить, какую бы усталость ни чувствовала.