На грани
Шрифт:
— Нет. Только слышала, как он зазвонил. Ответить я не успела. Думаю, там оставлено сообщение. — Она запнулась. — Правда, потом, прочтя твое письмо, я подумала, уж не жена ли твоя звонила. — Молчание. Она подбросила несколько монет. Связь затеплилась.
— Ты еще здесь? — быстро спросил он.
— Да, я здесь. Так это была не она, а, Сэмюел?
— М-м... нет. Это было по делу. Слушай, насчет саквояжа...
— Да?
— Я, возможно, буду во Флоренции на той неделе. Могу съездить и забрать его. Если ты мне сейчас по телефону продиктуешь данные...
— Ладно. Если ты мне точно скажешь, когда будешь забирать, я смогу им позвонить. Ведь без квитанции,
— Хм... Ну а если утром в четверг?
— Так скоро? — удивилась она, потому что не удивиться такой прыти было невозможно.
— Ага. Я знаю... м-м... встреча в Риме у меня позже, но я могу сделать крюк и заехать по пути. — В трубке опять возобновились короткие гудки, а у нее осталось только две монетки. Но прерывать разговор нельзя. — Анна, Анна, ты слышишь? — вскричал он, наверное охваченный паникой.
Дав ему несколько секунд пообливаться потом, она продиктовала положенное. Каждую цифру он повторял ей. Ошибок тут быть не должно. После короткой паузы она сказала:
— Ну вот, надеюсь, что все у тебя выйдет как надо, Сэмюел. Кажется, тебе предстоят хлопоты.
— Ага, вроде того. Но слушай, я пришлю тебе этот саквояж на той неделе. Ведь у меня записан твой адрес, да?
— Наверно, — безмятежно ответила она. — А если не записан, я есть в справочнике.
Пауза.
— На какую фамилию — Ревел или Франклин? Она чуть не ахнула. Ну что ж, не может же быть все как она того хочет... Она рассмеялась:
— Ну а ты как это узнал?
— Посмотрел твой паспорт. Что, это так важно?
— Нет, нет, вовсе не важно.
— Ну и хорошо. Так или иначе, слушай... Я позвоню тебе, когда все утрясется, да?
— Нет, не позвонишь, — мягко сказала она. — Но это, ей-богу, ничего, потому что я все равно не стала бы говорить с тобой.
Неудача на любовном фронте, неудача в делах. Наступающая неделя будет тяжелой для Сэмюела Тейлора или как его там на самом деле. На другом конце провода он издал смущенный смешок:
— Ладно. Если ты так решила... Я, право, не знаю, что сказать.
— Как насчет «я буду скучать по тебе»?
— Да, конечно, возможно, это даже...
Опять раздались короткие гудки, сменившиеся долгим сигналом, похожим на вой кардиомонитора, когда зафиксирована смерть пациента.
— Правда? — докончила она его фразу, кладя трубку. — Почему-то я сомневаюсь в этом. Прощай, Тони!
Но его уже в трубке не было. Она взглянула на табло. Поезд в 5.47 в Лигорно, идущий через Пизу-центральную, отправлялся через пять минут. Проходя на посадку, она добавила в письмо слово «четверг» и бросила письмо в почтовый ящик на стене главного здания вокзала. Смотритель церкви получит письмо завтра утром. Хотела бы она увидеть его лицо, когда он прочтет инструкцию, где, когда и в чьих руках он может найти своего драгоценного Боттони.
В пути — Понедельник, утром
Семь десять утра, аэропорт в Пизе. К зданию аэровокзала ведут железнодорожные пути, но, увы, прямые поезда сюда так рано не ходят, и пассажиры, следующие из Флоренции, должны ехать до Пизы-централь ной, а оттуда брать такси до пригорода. Для рейса на Лондон в 7.45 все это, конечно, жутко неудобно, но зато так выгоднее авиакомпании, работники которой снуют туда-сюда и могут поздно вечером возвращаться в Пизу для ночевки более дешевой, чем это может предложить Гатуик. Аэровокзал не очень-то отвечает современным требованиям. Единственный дьюити-фри вполне элегантен, но закрыт; кафе открыто,
Хотя никто на нее особенно не смотрит, она сознает, какое впечатление, видимо, должна производить и как это будет невыгодно в разговоре со служащим, когда подойдет ее очередь.
Так и происходит. Человек за конторкой, стараясь не глядеть на ее лицо, что-то долго проглядывает в компьютере, качая головой.
— Простите, мадам, но мест абсолютно нет, — говорит он по-английски с чудовищным акцентом. — И, как вы можете видеть, есть список ожидающих билета.
Она набирает побольше воздуха.
— Нет, вы не понимаете... Мне обязательно надо домой. Меня там ребенок ждет. Целых три дня я не могла выбраться из Флоренции. В Британском аэроагентстве в городе мне сказали, что этот рейс единственный. Посоветовали приехать сюда и попытаться.
Он хмурится.
— Они не имели права давать вам такой совет, мадам. Вы сами видите, какой наплыв народа. Туристский сезон, самолеты переполнены, люди ждут. Мне очень жаль, но все, что я могу, это вставить вас в список ожидающих.
Но она знает, что это не совсем так. Многие ее друзья летают по серебряным карточкам и служебным счетам. Она уверена, что мест в самолетах нет лишь для нежелательных пассажиров, что все зависит от того, кто ты есть и как себя поведешь, и что одно-единственное место отыскаться всегда может.
Он ждет, когда она отойдет от конторки, но она стоит как вкопанная. Потом она начинает плакать. Вначале тихо, потом — громче, отчаяннее, она рыдает, ловя ртом воздух, словно ее сердце вот-вот разорвется прямо сейчас, в здании аэровокзала, и ему, клерку за конторкой, придется собирать клочки. Он глядит на нее с нарастающей опаской. Для истерики — слишком рано, а по опыту своему он знает, что, несмотря на свою репутацию флегматиков, англичане весьма и весьма склонны к истерике. Люди вокруг стали беспокойно тесниться к ней. Старшего контролера в такой ранний час поблизости еще нет, а самолет отлетает через пятнадцать минут. Служащий еще раз водит курсором по своим компьютерным данным, затем проверяет список ожидающих билета, глядит на часы.
— Ладно, — говорит он, и женщина мгновенно, с поразительной скоростью успокаивается. — Обычные билеты полностью раскуплены, тут я ничего сделать не могу, но, похоже, у нас есть один билет класса «люкс» по клубной карте. На него тоже очередь, но так как случай ваш экстренный и касается ребенка... Конечно, билет обойдется вам дороже. — И он вскидывает на нее глаза, очевидно надеясь, что это обстоятельство заставит ее отступить.
— Сколько?
Он нажимает какие-то кнопки и называет сумму, за которую можно было бы слетать в Нью-Йорк и обратно. Не моргнув глазом, она вытаскивает бумажник и кладет перед ним наличные — английские и итальянские купюры вперемешку, и когда выясняется, что этого недостаточно, добавляет еще десять тысяч лир мелочью.