На грани отчаяния
Шрифт:
– Руки вверх!
– Двое с третьего этажа, двое с первого в штатской одежде с револьверами наготове.
– К кому идете?
– Да вот зашли по нужде, - ответил Калина.
– Приперло, а на улице неудобно.
– Ну раз неудобно, то заходите, - ответил опер, заламывая Калине руки за спину.
– Милости просим.
Другой опер закрутил руки мне. Третий в это время открывал Левину дверь, а четвертый настороженно водил револьвером в разные стороны, направляя его то на меня, то на Калину. В коридоре лицом к стене стоял Пассажир. Руки его были скреплены наручниками.
–
– издевался опер.
– Дружка пришли навестить? А в чемоданчике что? О, что здесь делается!
– открыл он чемодан.
– Нашли на улице, да? А в кармашках что у вас? Ай-ай-ай как нехорошо! Воробьев пострелять собрались?
– вытащив у Калины пистолет, укоризненно качал головой опер. Через открытое окно нам было видно, как во двор дома медленно въезжал зеленый «воронок».
По прибытию в отделение милиции меня, Калину и Пассажира рассадили по разным местам. Их - в камеры, меня - за барьер. Примерно через час в дежурку вошел милиционер, лицо которого было очень знакомо. Да, действительно, это оперуполномоченный Набоков, который неоднократно отдавал меня на поруки сначала матери, потом отцу.
– Ваш?
– спросил у него дежурный, указывая пальцем в мою сторону.
– Конечно! Старый приятель!
– ответил тот.
– Навертел дел в своем районе, теперь к вам перебрался. Ну что, Сечкин, сейчас уже не отвертишься. Четырнадцать-то исполнилось тебе?
Я хмуро промолчал.
– Собирайся, поедем в детприемник.
В детприемник мы приехали поздно вечером. Набоков сдал меня дежурному воспитателю, подписал какие-то бумажки и, с усмешкой пожелав мне приятного времяпрепровождения, уехал.
В комнате на четвертом этаже находилось около пятнадцати детей самого различного возраста. Я моментально был окружен со всех сторон любопытствующими физиономиями. Всех интересовали детали моего появления здесь. Наплетя что-то про родителей, живущих в Ташкенте, и про тетю, живущую в Москве, я с удовольствием завалился в чистую постель. Правда, печальные мысли о Калине, Худяке и Пассажире долго не давали мне уснуть. Но в конце концов усталость и переживания сделали свое дело, и я крепко заснул.
На следующий день, напялив на себя выданную накануне казенную одежду, я чинно следовал в общем строю на завтрак. Столовая находилась в другом корпусе. Мы шли по заснеженному двору все в одинаковых серых заячьих шубках и из такого же меха круглых, с длинными до пояса ушами шапках. Предполагалось, что эти уши должны завязываться на шее и одновременно играть роль шарфа. Но никто из воспитанников этого не делал, и уши болтались в такт шагам всей колонны, что было очень смешно.
Мои новые приятели предупредили, что хлеб, выдаваемый на завтрак, есть не следует. Один из нашего отряда втихаря соберет все пайки хлеба в наволочку и на обратной дороге, отстав от колонны, нырнет в котельную, находящуюся на нашем пути. Понадобится всего лишь несколько секунд, чтобы передать истопнику хлеб, получить от него заранее приготовленный кисет с махоркой и потом бегом нагнать строй.
Днем приехал следователь и долго допрашивал меня. Все мои объяснения сводились
В следующую ночь я окончательно решился на побег. Наши комнаты не запирались. Зато выходная дверь из коридора была заперта. К тому же по ночам там дежурил один из воспитателей. Выход был только один - через окно четвертого этажа. Правда, после этого предстояло преодолеть еще и высокую кирпичную, наподобие кремлевской, стену. Но решение этого вопроса я оставил на потом. Выпросив у своих соседей несколько простыней (благо, выдавали по две) и связав их между собой, я получил мощнейшее подобие веревки. После того как все улеглись спать, прождав еще часа три, я начал действовать. Один конец веревки я накрепко привязал к батарее центрального отопления, другой выбросил в открытое окно. Несколько воспитанников проснулись, когда морозный воздух с улицы пополз по комнате.
– Сека, ты куда?
– спросил один из них.
– Домой на побывку! По родителям соскучился. Погощу денек-другой и приду обратно, - огрызнулся я.
– Там же охранник внизу ходит!
– не успокаивался он.
– Прорвемся, - буркнул я и, натянув на себя припрятанные еще днем шубу с шапкой, полез на подоконник. Взглянул вниз и стало страшновато. А вдруг простыни не выдержат? А если длины не хватит? Ведь я же не мерил. Внизу было темно. Ну ладно, была не была. В крайнем случае спрыгну.
– Окно потом закройте!
– предупредил я оставшихся, перелезая через подоконник. Спускаться было не трудно. Очень кстати оказались узлы на простынях. На них можно было задерживаться и немного отдыхать. Шел крупный снег - значит, к утру моих следов не будет, хотя это не так уж и важно. Не в тайге ведь! До земли осталось совсем немного. Теперь я уже различал в темноте лежащий на снегу конец моего импровизированного каната. Даже лишнего навязал! Но зато все в порядке.
Внезапно я ощутил себя в крепких объятиях.
– Попался, эквилибрист?
– бережно снимая меня с веревки, участливо спросил охранник.
– Ты не лунатик, часом? На прогулку вышел? Ночью дети должны спать. Гулять днем будешь. Давай-ка обратно домой!
Снова пошли скучные будни. Неоднократно приезжал следователь для допросов. Несколько раз меня возили на очные ставки. Наконец суд. На скамье подсудимых, кроме меня - Калина, Лева Пассажир и еще трое парней из нашей «малины». В зале суда среди зрителей в самом углу я увидел Мороза. Из судебного разбирательства я понял, что «малина» давно была у ментов на крючке. Что Худяк в ту злополучную ночь был убит шальной пулей и это его кровь оказалась у меня на лице. Что прохожий, выглянувший из подворотни, был ранен в локтевой сустав пулей, которая оказалась разрывной.