На грани отчаяния
Шрифт:
Наконец пароход причалил к пристани. Мы спускались гуськом по скрипящему трапу. Внизу сопровождающий нас конвой передавал папки с делами местным сотрудникам.
– Ты, ты и ты!
– тыкал некоторых пальцем в грудь начальник конвоя.
– Отходи вправо!
Отобрали двенадцать человек. В их число попал и Хорь. Все поняли - это на раскрутку за трупы. Расплата. Остальных построили по пять человек, и колонна тронулась в путь.
После трюма Магаданская пересылка показалась нам навороченным санаторием. Как и всегда, сначала баня. Испытывая колоссальнейшее удовольствие, долго и тщательно мы терли друг друга
После бани, весьма кстати, всем выдали новое нижнее белье, хлопчатобумажные курточки и брюки, а также ботинки с портянками. В каптерке каждый выбрал себе матрас, подушку и одеяло по своему вкусу, получив в придачу простыню и наволочку. Довольные своей новой экипировкой мы важно проследовали в любезно предоставленную нам камеру. Разложив на нарах свои матрасы и застелив их белоснежным бельем, мы водрузили свои распаренные и умиротворенные тела на эти роскошные атрибуты комфорта и уюта. Все мое «семейство» опять попало в одну камеру.
– Начальник, давай газету!
– начал стучать в дверь неутомимый Колючий
– Что, по прессе истосковался? Последние новости не терпится узнать?
– поинтересовался Язва.
– Да нет, картишки надо изготовить, - отозвался Колючий.
– Тогда и лепилу вызывай! Красный стрептоцид тоже нужен, - вмешался Кащей.
– Черви с бубями чем красить будем?
– Что стучишь?
– показалась в открывшейся кормушке голова дежурного надзирателя.
– Газету давай!
– не унимался Колючий.
– После обеда, - ответил дежурный и захлопнул кормушку.
Из коридора уже раздавался характерный звук раздаваемых ложек, стук черпака о кастрюлю, хлопки открываемых и закрываемых кормушек предыдущих камер.
– Бери ложку, бери хлеб и садися за обед!
– пропел Язва.
– Ты чего, Язва, перед кичей в пионерском лагере воспитывался?
– съязвил Кащей.
– На горне, наверное, по утрам играл? Пионерский костерок запаливал?
– В лагере воспитывался. Это ты прав. Но только не в пионерском. Про пионерский знаю из фильмов, - парировал Язва.
С прилежным усердием уничтожив овсяный суп и ячневую кашу, урки вновь решили возобновить прерванный заслуженный отдых. Но не тут то было…
– На прогулку! Собирайсь!
– раздался голос из кормушки.
– Дежурный, ты можешь не орать? Не видишь разве, люди отдыхают!
– недовольно сморщился Кащей.
– Наотдыхаетесь еще! Вишь, сроков понахватали выше крыши! Кто не хочет на прогулку - может не ходить.
– Ты чего, шуток не понимаешь, начальник? Все хотят. В трюме вволю насиделись, - обиделся Кащей.
– Тогда давайте выходите!
– открывая дверь, пригласил дежурный.
– Становитесь по два.
Все моментально повскакивали с нар и, выйдя в коридор, построились по двое.
Маленький прогулочный дворик, рассчитанный на прогулку обитателей только одной камеры, показался нам оазисом простора и великолепия. На радостях, все без исключения, резвились как маленькие дети. Благо, никаких ограничений со
Быстро разделившись на группы по интересам, мы развлекались, как умели. Одни играли в чехарду, с разбега перепрыгивая друг через друга, другие с азартом по очереди колотили кулаками по ладошке отвернувшегося неудачника, который должен был угадать, кто именно его стукнул, третьи занимались друг с другом боксом, четвертые бегали наперегонки, а наиболее покалеченные во время шторма чинно ходили по кругу, изредка уворачиваясь от налетающих на них бегающих, прыгающих и размахивающих кулаками сокамерников. Разгоряченные и взволнованные, возвратившись в камеру, мы увидели лежащие на длинном столе свежие газеты.
– Ура! Братва! Живем!
– заблажил зардевшийся от счастья Колючий. Сложив газеты, он тут же принялся разрывать их на определенной величины куски, необходимые для изготовления карт.
– Ты чего делаешь-то? Дай же почитать!
– загнусавил Кащей.
– На свободе почитаешь! Ишь, грамотей выискался! Тут без стир - хоть плачь! А он читать надумал!
– возмущался Колючий.
– Доктора вызывали?
– донеслось из кормушки. Около двери стоял передвижной столик на колесах, на котором были разложены самые разнообразные лекарства.
– Кто у вас тут болен?
– поинтересовался, нагнувшись и заглядывая в кормушку, медбрат.
– Все!
– зареготала камера.
– Давай красный стрептоцид! Давай аспирин! Снотворное давай!
С уходом работника медицины закипела отчаянная работа. Одни, растянув в разные стороны носовой платок и положив на него размоченный хлеб, с помощью растирания ложкой добывали необходимый для изготовления карт клейстер. Другие, отрезав пронесенным сквозь все шмоны кусочком лезвия бритвы шмат резиновой подошвы, поджигали его. Третьи аккуратно вытаскивали из окна осколок стекла, чтобы собрать на него копоть от горящей подошвы. Но всей этой деятельностью занимались только самые ярые энтузиасты. Все же остальные пришли к справедливому решению - сохранить максимум калорий. Я также улегся на боковую. Но сон не приходил. Магаданская пересылка напомнила мне родную московскую Таганскую тюрьму, где я провел четыре месяца под следствием и с которой уходил этапом в начале весны 1950 года по предыдущей ходке. Было мне шестнадцать лет отроду и один год срока…
Перед глазами вновь возникали картины прошедших дней. В то время я, в числе ста двадцати человек, уходил этапом в Южный Казахстан. Среди нас было несколько воров в законе. Особенно из них выделялись Васька Чахотка и Боря Чуб. Васька - парень лет двадцати пяти, длинный, худой до безобразия - действительно страдал чахоткой. Откровенный благожелательный взгляд, неторопливость аристократических манер и тонкая, чувствительная натура делали его приятным, внушающим доверие собеседником. Боря - примерно такого же возраста, маленький, толстенький, суетливый, с хитрыми глазками - был полной противоположностью. Стоя рядом, они невольно вызывали смех, напоминая собой известных клоунов - Пата и Паташона.