На грани отчаяния

Сечкин Генрих

Толпа, сбивая друг друга, бросилась на начальника. Я думаю, что каждый из нас в этот момент всеобщего помешательства не в силах был сдержать дикое желание зубами рвать это мерзкое тело на части.

Секундная растерянность в глазах Буганова - и вдруг этот громадный мешок мяса с резвостью, присущей рыси, бешеным броском вылетает в окно и вместе с обломками рамы, с осколками стекол, с решеткой, выбитой заодно с кирпичами, вылетает по ту сторону барака на запретную зону. Тут же с двух противоположных вышек начинают строчить пулеметы, отсекая огнем

своего начальника от рассвирепевшей толпы и не давая ей возможность выплеснуться через образовавшийся проем на запретную зону.

Поднявшись на ноги и не спеша отряхнув снег со своих галифе, Владимир Ильич деловито расстегнул ширинку, выволок оттуда все свое достоинство вместе с мошонкой и, подбрасывая на ладонях, начал дико хохотать.

–  Ха-ха-ха!
– закатывался он.
– Буганова надумали взять! Вот вам!
– потряхивал он содержимое своих рук и подпрыгивал от удовольствия, как маленькая девочка с прыгалкой.

Камере эта вылазка обошлась шестью жизнями наших товарищей, а также сломанными носами, выбитыми челюстями, синяками и ссадинами остальных.

Медленно и тягостно тянулись дни. Громадное облегчение почувствовали мы, когда наступило лето. Один из злейших наших врагов - мороз отступил. Зато появился другой - комары.

Мы шли на работу по круглолежневой дороге, по стволам молоденьких деревьев. Одни - по правой жердине, другие - по левой. Ступни скользили по влажной коре. Если бы не скрепленные наручниками кисти рук, все, наверное, давно посваливались бы в болото. В паре со мной шел Язва. Все тело было облеплено зудящими облаками комаров, нахально залезающими в нос, рот, глаза и уши. Шесть конвойных с автоматами и два собаковода с двумя злобными псами сопровождали нас.

Внезапно рассыпчатая автоматная очередь прошила тишину тайги. Что случилось? Расстреливают?

–  Стой!
– Двое конвойных рванулись к строю.

Колонна остановилась. Все закрутили головами. Позади нас с Язвой корчился в конвульсиях вор по кличке Резанный. Рядом стоял на коленях его напарник по наручникам, которого располосованный автоматной очередью Резанный, падая, стащил с деревянной дороги. Подскочивший первым конвоир отстегнул наручник. Второй конвоир своим кованным кирзовым сапогом встал на дергающееся лицо Резанного и с силой вдавил его в болото.

–  Похлебай кашицы, гаденыш!

Из под сапога сквозь мох проступила вода, а в ней показались пузырьки воздуха - последние вздохи еще живого Резанного.

Все понятно. Кора молодого деревца под ногой Резанного слезла со ствола, и он соскользнул в болото. Конвой среагировал мгновенно.

–  Чего рты разинули! Вперед! А его зверье похоронит! Ха! Ха! Ха!

Да… Теперь, впору пожалеть конвоиров. Резанному сейчас все равно, а они действительно страдают неизлечимым недугом. По окончании срока службы у Буганова остаток дней своих им наверняка придется провести среди самых тяжелых пациентов психиатрических больниц. Но пока они поубивают всех нас…

–  Да не лес им нужен, а

чтобы нас комары сожрали!
– возмущался в оцеплении Витя, размазывая по лицу кашицу из назойливых насекомых, втайне завидуя Резанному, которого уже больше никто никогда не укусит.

На комаров, облепивших лица, шеи, руки и щиколотки, насаживались все новые и новые тучи их коллег, и под тяжестью своей массы ручьями сползали вниз…

День настанет, час пробьет,

Вновь разгневанный народ

Обретет внезапно силу

И в глубокую могилу

Палачей своих сметет.

РАСПЛАТА

Постепенно жизнь вошла в свое русло. Борьба с комарами завершилась нашей полной победой. Практика показала - когда сопротивление бесполезно, лучше его не оказывать. Если не махать руками и ногами, а спокойно терпеть притязания небольшого количества комаров, то постепенно это занятие им надоедает. Но не дай бог оказать противодействие! Слетается вся тайга. И тогда - караул! Все лето и часть осени мы кормили комаров.

Снова снег. Снова холод. Конца этому не видно. К бесконечным побоям мы давно уже привыкли. К постоянному голоду - тоже. Наше положение еще больше ухудшилось из-за значительного увеличения контингента нашей камеры за счет прибывающих вновь урок. Наверное, по Союзу начали глобальную чистку лагерей от паразитирующих элементов. Теперь кое-кому приходилось спать на полу. И тогда начальство, очевидно войдя в наше бедственное положение, решило уравновесить расход с доходом.

Как-то утром обитателей нашей камеры построили и заставили снять штаны.

–  Что, опускать будете?
– не удержался Витька, и тут же получил свою порцию шамбалух.

–  Прививка, - объяснил нам пока еще не закончивший курсы воспитания молоденький надзиратель Кузнецов.

Результаты трогательной заботы о нашем здоровье мы узнали на следующий день. Почти у всех поднялась температура. Озноб сменялся жаром. Несмотря на полнейший вакуум в животах, они вздулись и вели себя очень некорректно.

–  Тиф, - сказал Чума, ранее уже сталкивавшийся с этим недугом.

Утром на работу не вывели. Весь день мы просидели в камере.

Ночью я внезапно почувствовал холод. Поначалу спросонья не смог понять, в чем дело. Потом дошло. Лежавший позади меня Чума был холодный.

–  Сколько вас сегодня?
– открылась на следующее утро кормушка двери.

–  Сорок пять, начальник!

–  Врете, гады! Ну ладно, хватайте птюхи.

Чтобы получать лишний хлеб, трупы не отдавали до тех пор, пока они не начинали разлагаться. К этому времени накапливалось достаточное количество свежих. В конце месяца из невостребованного хлеба мы принялись сушить в запас сухари. Живых оставалось двенадцать человек. В том числе кроме меня Язва, Витя и Колючий. Очень странно, но мы даже не заболели. Больше на работу обитателей нашей камеры ни разу не выводили.