Н.С. Хрущев
Шрифт:
Что же предшествовало этому? Какие были настроения и разговоры в политическом руководстве?
Д. Шепилов вспоминает:
«За несколько месяцев до пленума я приехал в Кремль. Иду по коридору, смотрю — открывается дверь и кто-то выходит из кабинета Микояна. Слышу, он ведет какой-то очень возбужденный разговор по телефону. Я вошел в его кабинет, сел. Микоян продолжал говорить: «Правильно, Николай, это нетерпимо, совершенно нетерпимо это дальше» Потом положил трубку и произнес: «С Булганиным говорил. Вы знаете, Дмитрий Трофимович, положение невыносимое. Мы хотим проучить Хрущева. Дальше так совершенно невозможно. Он все отвергает, ни с кем не считается, все эти его проекты… так мы загубим дело. Надо поговорить на этот счет очень серьезно».
Я промолчал, не ответил ни «да» ни «нет», потому
Вспоминает он и разговор с Ворошиловым. Тот сказал Шепилову:
— Дмитрий Трофимович, надо что-то делать. Ну, это же невыносимо: всех оскорбляет, всех унижает, ни с чем не считается.
— Климент Ефремович, почему вы мне это говорите? Вы же старейший член партии, член; Президиума ЦК.
— Но вы же у нас главный идеолог.
— Ну, какой я главный идеолог. Главный идеолог у нас Хрущев. И вы напрасно мне это говорите. Ставьте вопрос, у меня есть на этот счет свое мнение, и я его выскажу.
Шепилов никогда не был интриганом. Прекрасный оратор, умный и обаятельный человек, но наивный в тогдашних механизмах властных амбиций, он очень нравился Хрущеву. Когда в июле 1956 года, накануне приезда в Москву маршала Тито Хрущев сумел провести решение о снятии Молотова с поста министра иностранных дел, того заменил именно Дмитрий Трофимович Шепилов. Хрущев ему полностью доверял.
Между тем, после XX съезда нарастает противостояние чересчур энергичному Хрущеву со стороны «сталинской гвардии», прежде всего, со стороны Молотова, Маленкова и Кагановича. По их мнению, Хрущев явно выходил из повиновения. К тому же они, будучи опытными функционерами, видели, что Хрущев допускал немало промахов и ошибок, подчас принимал непродуманные, поспешные решения. Не согласны были они и с продолжающейся критикой культа личности Сталина, что, по их мнению, лишь подрывало престиж КПСС в международном коммунистическом движении.
В свою очередь, сам Хрущев нуждался в полной свободе действий. Он сознавал, что надо опираться на новые силы в партийно-государственной элите. Таковыми и стали Л. Брежнев, Е. Фурцева, Г. Жуков, Ф. Козлов, A. Кириченко и другие. Он также вводит в состав Совмина всех председателей совминов союзных республик (пятнадцать человек), которые на эти посты были назначены секретариатом ЦК партии и являлись его ставленниками.
После событий в Польше и особенно в Венгрии позиции Хрущева заметно пошатнулись. Именно тогда он двинулся в решительное наступление, переключив внимание людей на внутренние проблемы. Он вносит в Президиум ЦК партии предложение об изменении структуры управления народным хозяйством, а затем выдвигает лозунг «В течение 3–4 лет догнать США по производству мяса, молока и масла на душу населения». Однако эти его шаги вызвали еще большее недовольство старой гвардии.
18 июня по настоянию большинства членов Президиума ЦК КПСС открылось его заседание. Из членов Президиума присутствовали: Н. Хрущев, Н. Булганин, К. Ворошилов, Л. Каганович, Г. Маленков, А. Микоян, B. Молотов, М. Первухин. Отсутствовали: А. Кириченко, М. Сабуров, М. Суслов. Из кандидатов в члены Президиума были: Л. Брежнев, Е. Фурцева, Г. Шверник, Д. Шепидов. Позднее подъехал Г. Жуков. Но они обладали лишь правом совещательного голоса.
Маленков предложил отстранить Хрущева от председательствования, поскольку именно его деятельность будет рассматриваться на заседании Президиума ЦК. Булганин занял вместо Хрущева стул председательствующего:
— Товарищи, ну о чем здесь говорить — все факты вы знаете. Невыносимо. Мы идем к катастрофе. Все стало решаться единолично. Мы вернулись в прежние времена.
В числе других выступил и Шепилов:
— Советский народ и наша партия заплатили большой кровью за культ личности. И вот прошло время и мы снова оказались перед фактом формирующегося нового культа. Хрущев «надел валенки» Сталина и начал в них топать, осваивать их и чувствовать себя в них все увереннее. Он — знаток всех вопросов, он — докладчик на пленумах и совещаниях по всем вопросам. Промышленность ли, сельское ли хозяйство, международные ли дела, идеология — все решает он один. Причем неграмотно, неправильно.
— Сколько лет вы учились? — перебил
Шепилов ответил, что он закончил гимназию, десятилетку, четыре курса университета и Институт Красной профессуры.
— А я у попа учился одну зиму за мешок картошки, — обронил Хрущев.
— Почему же тогда вы претендуете на всезнание?
Сказал Шепилов и о позиции Е. Фурцевой и ее поведении. Он так вспоминал об этом:
«Ко мне в кабинет постоянно заходила Фурцева и заявляла: «Что это у нас творится, все разваливается, все гибнет…» И когда она приходила, — а я был и так с ней настороже — она шептала: «Давайте отойдем, нас подслушивают, закройте чем-нибудь телефон» Накануне заседания, за дна дня, она пришла ко мне бледная, возбужденная. Видимо, к этому моменту Хрущев был обо всем осведомлен. Фурцева сказала мне: «Я пришла вас предупредить, что если будет обсуждаться этот вопрос и вы позволите себе сказать, о чем мы с вами говорили, мы вас сотрем в лагерную пыль. Я секретарь МК, МК мне подчиняется, мы вас в порошок сотрем». Я ответил: «Товарищ Фурцева, что вы говорите? Это вы ко мне приходили и жаловались на положение дел» «Ничего подобного, я к вам не приходила!» В своем выступлении на заседании Президиума я рассказал и об этом, добавив: «Какое складывается положение — два секретаря ЦК, никогда ни в каких оппозициях не участвовали, ничего предосудительного не совершали — и вот они не могут друг с другом просто поговорить! Вот до чего дошло дело с коллективностью руководства в партии» Вот тут Фурцева разразилась воплем: «Это провокация!»
Шепилов отнюдь не примкнул к «заговорщикам». Он просто, как человек честный и искренний, счел своим долгом заявить о том, что ни один из партийных руководителей не должен возвышаться над другими. Хотя Молотов, уже в старости, беседуя с Феликсом Чуевым, по-своему объяснил порыв «примкнувшего»:
— Шепилов — очень хороший оратор. Он честный человек, чувствовал, что критика против Сталина заходит дальше объективной истины, поэтому поддержал нас. А он был ни при чем.
На заседании Маленков предложил сместить Хрущева с поста первого секретаря ЦК партии. Резко критиковали Хрущева Молотов и Каганович. Шепилов упоминает, что Жуков тоже выступил на Президиуме ЦК с критикой в адрес Хрущева. Затем он показал Шепилову записку, адресованную Булганину: «Николай Александрович, предлагаю на этом обсуждение вопроса закончить. Объявить Хрущеву за нарушение коллективности руководства строгий выговор и пока все оставить по-старому, а дальше посмотрим». Хрущев признал, что допустил немало ошибок, и не раз повторял, что больше такого не будет.
Большинством голосов (7:4) Хрущев был смещен с поста первого секретаря ЦК КПСС. Однако он заявил, что не согласен с этим решением и вместе с Микояном потребовал собрать весь состав Президиума с приглашением секретарей ЦК.
Утром 19 июня началось второе заседание Президиума ЦК КПСС, уже в полном составе. Были приглашены и секретари ЦК. Вновь Хрущева критиковали Маленков, Молотов и Каганович. Однако общее соотношение сил изменилось в пользу Хрущева: 13 против 6.
20 июня началось третье заседание Президиума ЦК партии. Соперники Хрущева уже не ставили вопрос о его смещении, а заявили, что в интересах соблюдения принципов коллективного руководства и предотвращения возникновения культа личности Хрущева следует вообще упразднить пост первого секретаря ЦК. Сам Хрущев при поддержке своих сторонников потребовал созвать пленум ЦК КПСС. К этому времени усилиями Брежнева, Фурцевой и Игнатова удалось собрать в Москве большинство членов ЦК.
22 июня, в понедельник, начал свою работу внеочередной пленум ЦК. Открыл его Хрущев, сообщивший членам ЦК о характере вопросов, обсуждавшихся на Президиуме ЦК. С подробной информацией о заседаниях Президиума выступил М. Суслов. После этого слово было предоставлено маршалу Жукову, который обрушился с жесткой критикой на Молотова, Маленкова и Кагановича, обвинив их в злоупотреблении властью в период правления Сталина:
— Наш народ носил Молотова, Маленкова, Кагановича в своем сердце, как знамя, мы верили в их чистоту, объективность, а на самом деле вы видите, насколько это грязные люди. Если бы только народ знал, что у них на руках невинная кровь, то их встречал бы не аплодисментами, а камнями.