Мышеловка
Шрифт:
– А ну замолчали! Обе!
Впервые вижу Нанэку такой растерянной, но хватка её не ослабевает – мой скальп горит, словно натёртый скипидаром.
– Золотарёвым не откажешь, нужен веский аргумент. А правду сказать, вовек от позора не отмоемся.
– Так утопи её! Заслужила! – срывается на визг сестра.
Я перевожу испуганный взгляд на Нанэку, всерьёз опасаясь, как бы она не прониклась идеей.
Дело в том, что мы живём по собственным законам, немного отличающимся от государственных. Таким образом, положение семьи в цыганском обществе держится фактически на личном рейтинге, и простое родство с "нечестной" девушкой может его сильно
– Не гуляла я, – цежу спокойным, даже ледяным тоном. Я могу гордиться своей выдержкой: эта паршивка только что уничтожила мои надежды на побег, теперь с меня глаз не спустят, если ещё в живых оставят. Такой позор семье не нужен. Из-за кого – купленной девки? Нет. Нанэка рисковать не станет. Но… не избавится же? Она верующая, а убийство грех. Получается, серьёзного мне ничего не грозит. Поэтому добавляю уже с укором – Это ребята пошутили, а Зара ревнует, вот и повелась.
– Врёшь! – Зара тычет мне пальцем в грудь, и я сжимаю руку в кулак, чтоб не сорваться. Нельзя, не перед Нанэкой. – Недаром она так в школу рвалась! Ни одна из наших до девятого не доучилась, а этой знания вдруг подавай. Хахаль у неё там был, не слушай её мам!
– Хватит, Зара. Иди.
Нанэка больше ничего не добавляет, отчего сложно понять, кому из нас она верит. А Зара, облегченно морщится, потирая макушку, и, стрельнув в меня испепеляющим взглядом, сбегает с кухни.
Никогда ещё я так не жаждала чьей-то крови.
– Доваришь суп, принимайся за жаркое.
Слышится сухой щелчок запираемого замка. С внешней стороны.
– Ты куда, Нанэка?! – барабаню в деревянную дверь, чувствуя, как стремительно тает бравада под напором неизвестности. – Я в туалет хочу!
– Потерпишь.
Не знаю, что она задумала, но, окажись Зара права в своих домыслах, мне бы ничего не осталось кроме как воспринять заключение в комнате полной острых ножей как руководство к действию. Мёртвой невесте "вынос чести" не страшен.
Вернулась Нанэка спустя полтора часа в компании седовласой незнакомки с тонкими, осуждающе поджатыми губами.
– Идём, – мрачно бурчит приёмная мать, хватая меня под руку, и кивает гостье, чтобы та следовала за нами.
Волнуясь до взмокших ладоней, я покорно плетусь по широкому коридору, перегруженному позолотой и вычурной лепниной, пока с недоумением соображаю, что конечным пунктом является моя скромная спальня.
Вот тут уже становится действительно страшно.
– Заходи, что смотришь? – Нанэка нетерпеливо подталкивает меня вперед, затем, переглянувшись с гостьей, кивает на аккуратно застеленную софу. – Юбку снимай. И трусы тоже.
– Зачем? – не веря в происходящее, мотаю головой. – Не было ничего, клянусь!
– Зачем, – скрипуче передразнивает
– Одёжку стягивай и ложись, не выделывайся, – прикрикивает Нанэка, оттесняя меня к софе.
Сообразив, что если не раздеться самой, то она сделает это за меня, я поворачиваюсь спиной к окну и, сгорая со стыда, снимаю концертную юбку, следом нижнее бельё, после чего, судорожно сжимая края запахнутого на блузе платка, плюхаюсь на синий клетчатый плед.
– Ноги подогни, – не давая опомниться, Нанэка раздражено толкает меня навзничь и грубо, мозолистыми руками разводит мои колени в стороны. – Так лежи, не дёргайся. Ну, Валерьевна, что там?
Столько паники в этом вопросе, столько тревожной надежды, что из-под моих зажмуренных век, на колючий плед брызжут горькие слёзы. Как же это гадко и унизительно, когда пусть неродная, но всё же семья воспринимает тебя исключительно как товар, который должен пройти тест на качество. Ни за что я ей этого не прощу!
– Нетронутая.
Вердикт сопровождается гулким облегчённым выдохом Нанэки, и она окрепшим, вернувшим былую твёрдость голосом повторяет:
– Нетронутая, значит… Очень хорошо. Это дело должно остаться между нами, деньгами я не обижу.
– Ну что вы! Молодёжь нынче шустрая, не уследишь. У нас в отделении и моложе девки рожают, – услужливо щебечет гостья, тон которой при упоминании денег тоже меняется, обрастая удивительной задушевностью. Но, сообразив, что как раз таки цыганские девушки все поголовно рожают до совершеннолетия, быстро переводит разговор на нейтральную тему.
А я, заслышав хлопок закрываемой двери, поворачиваюсь на бок и, подтянув колени к груди, натягиваю на себя край пледа. Вокруг всё до зубного скрежета знакомое: однотонные обои, которые сама же и клеила, простая мебель, без мудрёных наворотов. Глазу приятно, а всё равно не моё. Чужое. И вдруг совершенно отчётливо осознаю, что не стану скучать по этому дому. Не родной он мне. Но не хочется ни плакать, ни жалеть себя. Только уснуть и больше никогда не просыпаться.
Проснуться всё жё приходится. Утром. Дари спозаранку забегает ко мне, беспечно прогоняя остатки дрёмы, чтобы напомнить о запланированном накануне походе за продуктами. В местных супермаркетах мы не закупаемся, так как свежесобранных с грядки овощей там не найти, а качество продуктов играет для нас немалую роль. Сама Нанэка общения со мной всячески избегает и даже на рынке старается держаться далеко в стороне. Дари в свою очередь постоянно отстаёт, отчаянно торгуясь за каждый пучок зелени. Не потому что жадная, просто у нас так принято. Я же плетусь среди прилавков в поисках груш для матери Драгоша.
Впереди вальяжно вышагивает компания из трёх парней, судя по говору из наших. Не сказать, что меня раздражает их нарочитая ленца – она меня бесит, но протискиваться между ними нет никакого желания. Они ничего не покупают, просто бредут, словно кого-то высматривают, изредка отвлекаясь на обтянутые джинсами ножки местных девушек. И я против воли опускаю глаза на вишнёвый подол собственной юбки, из-под которой едва виднеются носки чёрных балеток. Лосины, брюки, миниюбки – то чего никогда не сможет позволить себе приличная цыганка. Юбка ниже колена наш пожизненный крест, ещё одна преграда на пути к свободе самовыражения.