Мышеловка

Яна Лари

Он не оборачивается. Что-то оглушительно тикает, словно часы. Его шаги. И когда глаза застилает обжигающей мутью слёз, всё рушится окончательно. Потому что в проеме каменной арки парень нос к носу сталкивается с Дари – моей старшей сестрой.

Мой выдох застревает тревожным спазмом.

Если у наших отношений ещё теплились какие-то шансы, то в этот самый миг догорает их тень.

Паша идёт дальше, невозмутимо огибая застывшую фигурку Дари. А она так и стоит столбом, в алом концертном платье с пёстрым платком на плечах, точной копией моего. Не моргает, кажется, даже не дышит. И в глазах её чёрных не то ужас, не то осуждение.

– Любишь? –

потрясение немного смягчает её резковатый голос, но в лице этой мягкости не остаётся ни грамма. Оно преисполнено ужаса. Пожалуй, Дари спокойней восприняла бы убийство, чем позорную связь с человеком других устоев. – Рада, повтори-ка ещё раз, что ты сказала?

– Люблю, – дерзко задираю подбородок, пряча в складках цыганской юбки кулак с зажатым в нём подарком. Если родня о нём прознает, то придушит этой же цепочкой, не медля ни секунды.

– Сумасшедшая, – карминовые губы сестры кривит гримаса отвращения.

– А что такого? – ждать извержения долго не приходится. Я захлёбываюсь от негодования, нажитого годами покорного молчания. Дари – моя одногодка, родная дочь вырастившей меня женщины, самый близкий и дорогой человек, но сейчас я не собираюсь щадить её чувства. Никогда ещё вопрос свободы от ненавистных законов не стоял так остро.

– Ты путаешься с гаджо*, вот что! Бесстыже попираешь честь семьи, которая тебя вырастила. Чего тебе не хватает? Хотела доучиться – пожалуйста, не понравились женихи – отец выставил сватов ни с чем. Такова твоя благодарность? Тебе уже восемнадцать, ещё год другой и кому ты нужна будешь? Старая и строптивая как необъезженная кобылица.

– А что, лучше как ты, с шестнадцати лет совмещать роль инкубатора и немой прислуги для гулящего кобеля? Да я лучше сдохну, чем скачусь в это средневековье!

Увесистая пощёчина глушит все звуки, замораживая левую половину лица, а вторая, справа, вдруг придаёт им небывалую чёткость.

– Дрянь. Неблагодарная, распутная дрянь, – она умолкает, затем медленно – очень медленно, с почти осязаемой материнской болью, поправляет приспущенный Князевым вырез моей блузы. – Но самое страшное даже не это. Ты как гадюка, Рада. Тебя пригрели на груди: несчастную, никому не нужную. А ты жалишь. Ты о ком-нибудь, кроме себя думаешь? О матери больной, о сестре младшей, Заре? Кто её в жёны возьмёт, если прознает о таком позоре? Нет, не думаешь. Зачем? Лучше жить себе в удовольствие, высмеивая мою долю, и принести в подоле. Продать родное дитё за сотню баксов, как тебя продали. Дурная в тебе кровь. Бесовская. А ещё нос задираешь.

– Дари, я всего лишь свободы хочу. Почему ты меня не слышишь?

– Потому что слова это пыль. А вижу я даже больше, чем ты думаешь, – сестра передёргивает плечами, словно стряхивая мой виноватый, немного неровный тон. Такая юная и одновременно взрослая, что рядом с ней я чувствую себя капризным ребёнком. И только трясущиеся пальцы выдают то, как тяжело ей даётся внешнее хладнокровие. – Зря я ляпнула, что ты хорошо танцуешь, в следующий раз пусть ищут замену больным в другом месте. Больше я тебя под свою ответственность брать не стану. Пошли. Мать звонила, сказала, чтоб к её возвращению ты была дома. У неё какая-то новость важная.

В последний раз под "важной новостью" скрывалось заявление, что мне пора бы бросить школу. В то время как Дари и Зара с горем пополам окончили по девять классов, я с большим трудом всё же отвоевала право отучиться все двенадцать,

но уже тогда стало ясно, что дальнейшее поступление равносильно шансу слетать на Марс. Так что в одном можно быть уверенной наверняка – ничего хорошего мне эта новость не сулит.

Гаджо* – (цыг.) человек воспитанный вне рамок цыганской культуры, отвергающий цыганские ценности. Обмануть такого не считается зазорным.

Глава 2

После нашей перепалки что-то в поведении Дари неуловимо изменилось. Она будто стала ещё более замкнутой и за всю дорогу домой не проронила ни слова. Всё взвешивала что-то в уме, прикидывала, соизмеряла, однако думы эти едва ли грозили мне разоблачением, ведь мы всегда стояли горой друг за друга. А вот чрезмерная резкость вполне могла её ранить. Эх, жаль слово не воробей. Любые намёки о неверности мужа она воспринимала крайне болезненно, упорно хороня в себе эту горечь. Страдала, но терпела. Ради чего, спрашивается, так жить?

Дома как всегда шумно. Очень шумно. И источник периодически переходящего на ультразвук визга, отнюдь не полуторагодовалая дочь Дари, что было бы простительно, а наша младшая сестра – настоящий ураган в юбке. Шестнадцатилетняя Зара спит и видит, как выскочит замуж за соседского внука – Драгомира, или Драгоша, как у нас принято сокращать это имя, и искренне верит, что тот в свои двадцать остался холост исключительно из желания дождаться пока она "созреет". Вот и изгаляется, репетируя роль единоличной хозяйки его трёхэтажного особняка. Слухи о нём ходят самые разные, достоверно известно лишь то, что мать у Драгоша русская, а сам он вырос на юге страны, куда лет десять назад переехала его семья, поближе к собственному заводу по производству металлоизделий. Говорят, парень очень хорош собой, как и большинство полукровок, но если он хоть вполовину перенял отцовский нрав, что, судя по слухам весьма вероятно, то Заре можно только посочувствовать. Впрочем, поделом ей.

– А этот палас кто будет чистить, я что ли?!

Задрав головы кверху, мы с Дари наблюдаем как краснощёкая запыхавшаяся Зара бойко перекидывает через перила второго этажа золотисто-бордовый рулон. И наверняка задаёмся одним и тем же вопросом: откуда в этом хрупком теле столько силы?

Дорожка грузно пикирует вниз, едва не свалив скрученную артритом работницу из местных, нанятую матерью выполнять особо грязный труд, и мы с Дари под картинно-страдальческий вздох младшей сестры помогаем женщине растянуть его на заборе. Зара никогда не отличалась ни состраданием, ни тактом. Пожалуй, ей даже доставляет удовольствие без конца донимать прислугу, подчёркивая свою власть.

– Ходят слухи, Драгош на днях приезжает, – сестра говорит тихо, тщательно выравнивая свой край паласа, но в глаза мне по-прежнему не смотрит. – Кажись, мелкая опять сватов ждёт.

– Я уже сама готова идти с поклоном к его семейке, лишь бы этот дурдом поскорее съехал.

– О себе пекись, – бормочет Дари, и от её занудно-назидательного тона становится тошно. Но она безжалостно добивает: – А лучше бери с неё пример, за гаджо тебя всё равно не выдадут.

– Дари, там скоро Сонька твоя проснётся, – свешивается через перила Зара, опережая готовую сорваться с моих губ колкость – Ты бы лучше к дочери шла, чем брать на себя чужую работу. Или хочешь, чтоб тебе запретили её воспитывать? – Последнее она произносит так, будто выкидывает козырь. Веский, неоспоримый.