Мышеловка
Шрифт:
И Дари, суетливо подхватив юбку, кометой бежит в дом, а я смотрю ей вслед, как никогда отчётливо понимая, что не хочу такой жизни. Не хочу зависеть от прихотей какого-то зажравшегося кретина, рожать от него детей и не иметь никаких, абсолютно никаких прав на собственные решения и ошибки. Сегодня же заведу разговор о поступлении в ВУЗ, а там чёрта лысого они меня под венец загонят. Буду работать – всё до копеечки верну, но выгрызу себе свободу.
Мама с рынка ещё не возвращалась, иначе Зара сбавила бы спеси, значит ещё есть время всё хорошенько обдумать, подготовить веские доводы, аргументы.
"Прости, психанул. Отпускать тебя с каждым разом всё сложнее"
Чтобы скрыть непрошенную улыбку, я прикусываю внутреннюю часть щеки, но уголки губ так и норовят растянуться до самых ушей, а пальцы, дрожа, уже вовсю порхают по глади сенсорного экрана.
"И ты меня извини!"
"Мы всё равно будем вместе. Обещаю"
О Пашином упорстве впору слагать легенды, и это лаконичное заверение добавляет уверенности, что задуманное получится. По-другому никак.
Опасливо оглядевшись и убедившись, что вездесущая Зара всё ещё поглощена распеканием горемычной работницы, я спешно набираю ответ. Но прежде чем его отправить, получаю ещё одно СМС:
"Когда-нибудь мы сможем любить друг друга не таясь. Я зацелую твою нежную кожу, очерчу пальцами позвонки и рёбра, поймаю губами тихие стоны. Буду не только первым, но и единственным".
Дочитав, я тяжело сглатываю, чувствуя жжение в гудящей от истомы паутинке вен. Такое нужно удалять не читая, но я лишь повторно пробегаю глазами короткий набор букв, и остро, до ломоты в мышцах чувствую его фантомные прикосновения. Позвонками, рёбрами, жаром подскочившего пульса. А экран вновь мигает, затягивает в самое пекло:
"Ты ведь тоже перед сном мечтаешь об этом? Когда вспоминаешь мои руки, представляешь тяжесть моего тела. Гладишь ключицы, грудь"…
Читать дальше высше моих сил. Я прикрываю глаза, отчаянно прячась от нескромных картинок, но становится только хуже. Отгородившись от внешнего мира, мозг генерирует образы куда более откровенные и яркие, а полумрак навеянный неведеньем лишь распаляет мятежный интерес.
Не представляла я ничего такого! Ни разу. Зачем себя так пытать? Теперь бы отвязаться от его влекущего шёпота, такого реалистичного, что ушную раковину словно щекочет призрачным дыханием.
– Рада! Чем ворон считать, делом лучше бы занялась.
От неожиданности я подскакиваю и рефлекторно сбрасываю телефон в ворох сваленных для чистки ковров. Виновен-невиновен, а спешно избавляться от улик первое, чему учит принадлежность к цыганской семье. Поймают за руку, и уже не отвертишься, будь ты хоть трижды свят. Предубеждения в этом случае неискоренимы. Плавали – знаем, в школе так же было: чуть что пропадёт, сразу косились на меня.
Скинуть мобильный, запахнуть плотнее платок на груди, пряча подаренный Пашей кулон, и даже мысленно выругать себя за обличительный румянец – на всё про всё уходит пара секунд. Наконец, я поднимаю голову, чтобы встретиться с прищуренным взглядом Нанэки – моей приёмной матери.
– Сегодня в крепости проходил весенний фестиваль. Пару танцевальных кружков дали концерт в честь первого марта, – с перепуга мелю хорошо
Любовь Нанэки к порядку, а если начистоту, то к строгому руководству бесконечным процессом уборки, давно уже входит в епархию местных присказок, поэтому над причиной её недовольства долго думать не приходится. Тем неожиданнее звучит её последующее заявление.
– Оставь это занятие, есть дела поважнее. Послезавтра Золотарёвы приедут за Драгомира сватать.
И смотрит почему-то не на пискнувшую с площадки второго этажа Зару, а на меня.
– Мам! Я же говорила! – Зара прижимает ладони к вспыхнувшим щекам, даже не пытаясь скрыть простодушный восторг, затем возводит к небу сияющие глаза. – Боже, ты меня услышал!
– Не поминай имя Господа всуе, – Нанэка продолжает сверлить меня тяжёлым, изучающим взглядом, отчего я невольно пячусь, недоверчиво качая головой. – Драгош Раду в жёны просит, не тебя.
– Нет… – выдыхаю одновременно с сестрой, с ужасом осознавая, что такую состоятельную семью как Золотарёвы при всём желании не получится выпроводить ни с чем. – Пусть Зару берёт, мы похожи. Она его любит и родит много крепких детей.
Мы с Зарой действительно схожи, только у неё кость мельче, а у меня кипенно-белая кожа. В остальном отличия не такие уж и разительные.
– Не мелите ерунды, здесь вам не рынок! Или вы мне спорить, паршивки, удумали? – одёргивает нас Нанэка. – Отец прознает, обеим ремня всыплет.
С отцовским ремнём знакома даже матушка. И удовольствие это настолько сомнительное, что желание беспокоить его, или боже упаси перечить, в здоровую голову точно не придёт. Но сейчас родитель в отъезде, как раз до выходных, так что воздух вовсю искрит преддверием скандала.
– Да он её даже не видёл ни разу! – змеёй шипит Зара, всерьёз рискуя перевалиться через витые перила. – Или ты что-то скрываешь, а, Рада? Чего молчишь? Зачем только мать тебя купила?! Дочь шлюхи!
– Рот закрой! Стараться лучше нужно было, – басовито командует Нанэка, по-мужски хватая меня под локоть, и тут же включает коммерческую жилку, какой даже в самых старых районах Одессы позавидуют. – А ты, Рада, за мной иди. Научу тебя как им понравиться, мы их выкупом до трусов разденем.
– Понравиться? – выдавливаю тихо, не до конца оправившись от шока, и вдруг понимаю, что то, чего я боялась больше всего, свершилось. – Да ни за что! – выкрикиваю самое страшное табу в цыганской семье. Семье, в которой основа отношений между родителями и детьми – строгость и безоговорочное подчинение, а слово старших – непреложный закон.
Обидно и досадно, воочию убедиться, что меня всю жизнь оценивали как товар, на котором можно хорошо заработать. Эдакое долгосрочное капиталовложение, с опцией временной домработницы, а все эти цацки и наряды, казавшиеся проявлением родительской любви, на деле лишь яркая обёртка призванная привлечь внимание купца, потому что ни одна уважающая себя цыганская девушка не заговорит с мужчиной первой и уж тем более не станет строить ему глазки.