Мы против вас
Шрифт:
Ответ донесся из коридора – самоуверенный, словно самоочевидный:
– Это ты будешь МОИМ ассистентом!
Назавтра Давид отвез Филипа к физиотерапевту. Поездка туда и обратно заняла целый день; через несколько лет, давая интервью, Филип расскажет, как Давид весь остаток сезона таскал его к врачу раз в неделю. «Мой лучший тренер! Он спас мою карьеру!» Физиотерапевт работал на один из крупнейших хоккейных клубов страны, и на следующий год Филипа взяли туда. В том же году Давида пригласили туда тренером.
Элизабет
Всегда справедливость. И всегда несправедливость.
Поздно вечером в дверь Давида позвонили. Открыла его беременная подруга. На пороге стоял Беньи.
Когда Давид спустился в прихожую, у него перехватило дыхание. Все взросление этого мальчика пронеслось перед глазами: Беньи и Кевин, лучшие друзья, дикарь и гений. Как же Давид любил их обоих. Почувствует ли он себя еще хоть раз в жизни тем тренером, что работал с ними?
– Входи! – пригласил счастливый Давид, но Беньи покачал головой.
Ему уже восемнадцать. Мужчина. Когда они с Кевином были детьми, Давид мотивировал их тысячью мелких приемов, но самым действенным было дать им поносить часы. Эти часы Давид унаследовал от отца, мальчишки их обожали, и когда один из них особо отличался на тренировке или в игре, то получал их во временное владение. И вот теперь Беньи протягивал эти часы Давиду:
– Отдай своему малышу. Мне они не очень подходят.
Весной, когда Давид покинул «Бьорнстад-Хоккей», он видел, как Беньи целуется с другим юношей. Как много тренер хотел ему тогда сказать и как мало нашел слов. Поэтому просто оставил отцовские часы на надгробии отца Беньи, вместе с шайбой, на которой написал: «По-прежнему самый смелый чувак».
– Я… – прошептал Давид, но не смог продолжать.
Беньи вложил часы ему в ладонь, Давид с такой силой впился в их металл, что девушка заплакала.
– У меня остается шайба, мне хватит, – сказал Беньи.
Давиду захотелось обнять его. Странное дело – оказывается, можно забыть, как обнимать другого.
– Через что тебе пришлось пройти… – искренне прошептал он.
Беньи прикусил щеки.
– Ты мой лучший коуч, – так же искренне ответил он.
«Коуч». Не «человек», не «друг». Просто «коуч». Боль от этого слова никогда не утихнет в душе Давида.
– В любой моей команде для тебя всегда найдется свитер с номером шестнадцать… – пообещал Давид.
Но он знал ответ Беньи еще до того, как тот ответил:
– У меня всего одна команда.
В следующий миг юноша исчез в темноте. Как обычно.
Через пару дней «Бьорнстад» играл свой второй матч. Тоже на чужой территории, но зеленые свитера и черные куртки поехали за командой, и во время матча звучало то же упрямое скандирование: «Не прогнетесь вы – не прогнемся мы! Не прогнетесь вы – не прогнемся мы! Не прогнетесь вы – не прогнемся мы!»
«Бьорнстад» победил
– За драку тебя выдворят с поля! А ты нужен нам здесь!
– Этот гондон еще варежку разевает! – орал Видар, указывая на противника.
– А что он сказал?
– Что ты пидор!
Беньи долго смотрел на него.
– Я и есть пидор.
Видар зло стукнул себя в медведя на груди:
– Но ты же НАШ пидор!
Беньи грустно вздохнул, глядя на лед. Более странного комплимента он в жизни не слышал.
– Может, просто продолжим игру? – попросил он.
– Угу, – буркнул Видар.
И они продолжили игру. Беньи забил две шайбы. Видар не пропустил ни одной. Когда Беньи тем вечером пришел в «Шкуру», на стойке его ждало пиво. Он стал пить; Видар и Теему пили, стоя рядом с ним. Они сделали этот вечер почти обычным. Может, когда-нибудь все действительно станет как обычно.
42
Они ворвались как ураган
Мы, бьорнстадцы, хороним дорогих нам людей под самыми красивыми деревьями. Мы скорбим молча, мы говорим друг с другом тихо, и часто нам кажется, что легче сделать что-нибудь, чем что-нибудь сказать. Может быть, потому, что здесь живут и хорошие люди, и плохие, причем разницу между теми и другими заметить не так-то просто. Может, потому, что мы порой одновременно и те и другие.
Бубу пытался повязать галстук, ему это никогда не удавалось – вечно выходило то длинно, то коротко. Одна из попыток вышла совсем уж несусветной, сестры рассмеялись. Подумать только – он сумел рассмешить их в такой день. Анн-Катрин гордилась бы им.
Какие они все разные, трое ее детей, удивлялся Бубу. Родные брат и сестры, те же гены; все четверо выросли в одном доме. И все же они совершенно не похожи друг на друга. Интересно, размышлял Бубу, мама тоже так считала или просто видела в каждом из детей себя. Сколько вопросов Бубу ей не задал! В каком-то смысле смерть действует на нас, как телефонный звонок: мы кладем трубку – и через секунду понимаем, о чем забыли сказать. А там, на другом конце, остался лишь автоответчик, заполненный воспоминаниями, и обрывки голоса звучат все слабее, все тише.
Вошел Хряк и попытался помочь Бубу с галстуком, но получилось не лучше. Когда семья собиралась на чьи-нибудь похороны, галстуки и мужу, и сыну всегда повязывала Анн-Катрин. В конце концов Бубу повязал галстук на голову, как ленту, и сестрички расхохотались. Поэтому Бубу так и отправился на похороны.
Священник что-то говорил, но никто из них не слышал, что именно; они сидели впереди, сбившись как можно теснее. Анн-Катрин всегда нравилось, что ее семья – как стая, в которой все стараются согреть друг друга; она говаривала: «Дом побольше? Зачем он нам? Мы все равно собираемся в одной комнате!»