Мы против вас

Бакман Фредрик

Два десятка взглядов уперлись в пол, и Беньи в первый раз в жизни не знал, что делать. Куда сесть, как начать раздеваться – не потому, что испытывал неловкость, а потому, что боялся, что неловко станет кому-нибудь еще. Он же теперь не такой, как все.

Беньи вылез из кроссовок, но дальше дело не пошло. Он бросился в туалет. Захлопнул за собой дверь, но остальные все равно услышали, как его рвет. В ушах звенело, он так вцепился в край раковины, что хрустнули крепления в стене. Будь у него шанс сбежать прямо сейчас, он бы

сбежал, но выход из туалета имел только один – в раздевалку. Так кем он хочет быть? Каждому рано или поздно приходится отвечать на этот вопрос. Делать выбор.

Беньи вытер лицо, отпер дверь и шагнул в раздевалку. Это был даже не жест, и все его товарищи по команде по-прежнему хранили молчание, но, когда Беньи вернулся на место, из его кроссовок лезла пена для бритья. И не только из его. Из всех. Из каждой пары, подо всеми скамейками. Потому что мужчины, сидевшие и стоявшие вокруг него, хотели, чтобы он знал: он ничем не отличается от других. Здесь – не отличается.

Беньи сел на лавку. Поколебавшись, стащил с себя свитер. Тишину вдруг прорезал голос – с неожиданной стороны, прямо напротив Беньи.

– Как узнать, сексуальный ты или нет? – спросил Амат.

Беньи, голый до пояса, склонил голову набок:

– Чего?

Амат покраснел. Все взгляды устремились на него, он еще никогда в жизни не испытывал такого стыда, но все-таки развил мысль:

– Ну… я это… как узнать, что девчонки считают сексуальным в парнях? Или что парни считают сексуальным в… парнях?

Беньи нахмурился:

– Что это ты вдруг, Аматище?

Амат кашлянул:

– Ну мы стояли вместе под душем, а ты вроде как эксперт. Я вот сексуальный?

Прежде чем Беньи придумал ответ, Амат ухмыльнулся:

– Я не для себя спрашиваю. Я для своего лучшего друга.

Бубу рядом с ним дернулся, словно от электрического разряда. Какой пустяк один парень может сделать для другого, но многое в жизни можно одолеть, если у тебя есть лучший друг. А еще больше – если ты сам чей-то лучший друг. Бубу кашлянул и начал:

– Короче… Беньи… я только спрашивал, как… ну, это. Как узнать, что ты… ну, что бабы с тебя прутся?

Беньи посмотрел на Бубу, потом на Амата, потом опять на Бубу. Покачал головой:

– Я никогда в жизни не рассматривал ВАС в душе!

Раздевалка взорвалась хохотом, но один из старших игроков посерьезнел и бесцеремонно спросил:

– А остальных? Хочешь сказать, ты никогда не рассматривал в душе НИ ОДНОГО из всей команды?

Беньи сморщился:

– Да я лучше девчонок буду рассматривать, чем вас.

– Вот сейчас обидно было… – Плечи старшака поникли.

– А мы так стараемся держать себя в форме, – разочарованно проворчал другой.

Бубу и Амат ухмылялись. Все почти как всегда. Но Беньи посерьезнел и указал на рукав Бубу:

– Мне тоже нужна такая. Если можно.

Бубу написал на обрывке скотча «Анн-Катрин»

и прилепил Беньи на рукав. Буквы вышли неровными, потому что рука у Бубу дрожала.

* * *

Элизабет Цаккель с Петером стояли у дверей раздевалки. Цаккель недовольно бурчала, но Петер решительно жестикулировал в том смысле, что ей следует сказать команде хоть что-то. Цаккель застонала, шагнула в раздевалку и по-хулигански свистнула, призывая всех замолчать.

– Так. Мне тут сказали, что тренер должен сказать что-нибудь, чтобы воодушевить команду. И… я… вы пока продули со счетом четыре-ноль.

Парни сердито глянули на нее, она так же сердито глянула на них и продолжила:

– Я только хочу удостовериться, что вы в курсе. ЧЕТЫРЕ-ноль! И вот еще: вы не только продули, вы еще и играли, как старые галоши. Только сборище полных ИДИОТОВ может думать, что вы победите!

Мужчины молчали. Цаккель откашлялась. И добавила:

– Ну и… я работаю в хоккее всю свою жизнь. Что я могу сказать. Больших придурков, чем вы, мне еще не попадалось.

Воодушевив таким образом команду, Цаккель покинула раздевалку и направилась к арене. Петер, стоя в коридоре, смотрел ей вслед. Лучшего тренерского наставления он в жизни не слышал.

* * *

Жизнь в раздевалке замерла. Беньи посмотрел на часы на стене; команде полагалось уже быть на льду, но никто не двинулся с места. Наконец Амату пришлось пнуть конек Беньи:

– Они ждут.

– Чего? – удивился Беньи.

– Тебя.

Беньи поднялся. И за ним поднялись все остальные.

Игроки «Бьорнстад-Хоккея» последовали за своим капитаном в коридор. Беньямин Ович на лед не выехал. Он туда ворвался как ураган.

* * *

Три сестры Ович вместе с матерью вошли в ледовый дворец Хеда. Они держались как женщины, видавшие вещи и похуже, живавшие в местах и похолоднее. Им не страшно.

Но ледовый дворец был полон, все места заняты, люди знали, кто эти женщины, но большинство старалось этого не показывать. Люди перешептывались, кивали на них, но никто не смотрел им в глаза. Кому-то было стыдно, кто-то просто не знал, что сказать. Может быть, многие хотели уступить место, но так трудно быть первым, кто встанет.

С мест поднялись пять человек.

Пятерка возрастных. Все в зеленых футболках «Бьорнстад против всех», они пошли вверх по лестнице, задирая друг друга насчет того, какие они стали старикашки. Один взял под ручку маму Беньямина Овича и проводил на свое место. Другие возрастные уступили свои места сестрам. Один из них, когда Адри проходила мимо, сжал ей руку:

– Передай брату, что эти крикуны, может, и орут громче всех. Но их здесь не большинство. Нас намного больше.