Мы - до нас
Шрифт:
(вздрагивая):
– Как ты сказал? На Степь? Пойти?..
1-й дружинник:
– Да нам туда лет сто иль двести,
Спроси любого, нет пути!
Ратибор
(тоном Мономаха):
– Так, значит, будет больше чести!
Гляжу на вас я и дивлюсь:
Сильны, храбры, деретесь круто,
А как на Степь пойти за Русь,
Так стало страшно почему-то?
(снова переходя
А так, пока нас там не ждут,
Пойдем, всей Русью, да с врагом сразимся,
И - что нам еще долго думать тут -
Со славой и добычей возвратимся!
Дружинники:
– Вот он о чем! Я понял, наконец,
Куда он клонит так умело!
– Ну голова же у него!..
– Мудрец!
Ратибор:
– Все, я закончил. Вот в чем суть и дело!
1-й дружинник:
– А в этом есть ведь, кажется, немалый толк!..
2-й дружинник:
– Прав всеконечно воевода!
3-й дружинник:
– Поднимется Олег и Святополк…
2-й дружинник:
– И князь смоленский много даст народа!
Дружинники:
– Ай, воевода!
– Эдаким устам
– Да мед бы пить!
– Хоть горько мажет -
Да сладко есть!
– Тихо вы там!
– Послушаем, что князь нам скажет…
Мономах
(решительно вставая):
– Я не нарушу мирный договор!
Пока я князь, то это – в моей воле.
Всё, Ратибор, закончен разговор!
И никого я не держу здесь боле!
Гридница. Все освещено. Темным пятном выделяется лишь окно, за которым– ночь. Мономах продолжает сидеть за столом один.
Мономах:
– Как будто мои мысли прочитал,
И тайные желания проведал…
Сказал про то, о чем я не мечтал,
Что сам себе – и то всё не поведал!
Ах, Ратибор, ах, Ратибор!
Послал же Бог мне воеводу:
Затеяв этот разговор,
Он взбаламутил всё, как воду…
Мономах встает и подойдя к окну, всматривается в него…
Мономах:
– Вот и зима берет разбег…
А это что там так кружится?
(всматриваясь)
Последний лист на первый снег,
С березы сорванный, ложится!
(после молчания, задумчиво)
Кружит, кружит последняя листва…
А может, это не листва, а годы?
И вскоре, по законам естества,
Настанет время зимней
Оплачут меня горестно дожди,
Завоет вьюга, наметая замять…
И этот крест, что на моей груди,
Земля наденет – обо мне на память!..
А что потом?
Мономах смотрит на летописца, но тот делает вид, что старательно пишет.
Мономах:
– Меня, с одним крестом,
Что нынче, дышит, любит и страдает
Не за вчера иль завтра… что потом
За этот день навеки ожидает?
Мономах смотрит на летописца, но тот по-прежнему молчит.
Мономах:
– Допустим, клятву не нарушу.
Уедут ханы. А потом?
Я успокою свою душу,
Но загорится все кругом!
Нарушу клятву – загорится,
Тогда уже моя душа…
Дать свято ханам удалиться,
Или своих спасать, греша?..
Мономах начинает ходить по гриднице.
Мономах:
– И так не хорошо, и этак худо…
Как ни крути, выходит все равно:
Нет – я убийца. Да – иуда.
И третьего ответа не дано!
Полсотни битв, а то и боле,
Провел, но нет страшней – сего!
Там все понятно в чистом поле.
А тут неясно ничего!
(размышляя вслух)
Как берега, не знающие встреч,
Как стороны различные монеты, -
Всё в жизни – обоюдоострый меч,
И все мы им безжалостно задеты!
В полной тишине слышится тихая грустная песня. Мономах идет на звук, открывает дверь и знаком подзывает гридня.
Мономах:
– Поешь?
Гридень
(виновато):
– Пою! Прости, князь, иногда…
Спать хочешь – очень укрепляет!
Мономах
(желчно):
– И я бы тоже пел – только всегда!
Да княжий сан не позволяет…
Гридень:
– А если вслух не передать
Того, что в сердце, то, быть может,
Петь про себя?
Мономах
(делая вид, что не понимает):
– О! Про меня, видать,
Теперь такие песни сложат!..
Мономах снова идет к окну, но на полпути останавливается и подзывает гридня.
Мономах:
– Что наши люди сообщают?
Гридень:
– Что ханы, хоть и врозь…
(осекается)