Музыка горячей воды
Шрифт:
– В каком смысле?
– В смысле, писанины на хлеб хватает?
– Пока да.
– Чего-нибудь новенького?
– Ты был у меня на прошлой неделе. С тех пор – без изменений.
– А как поэтический вечер прошел?
– Нормально.
– Толпа там фуфловая.
– Как и везде.
– Конфетка есть? – спросил Макс.
– Конфетка?
– Ну, я же сладкоежка. Сладкое, знаешь, люблю.
– Нет, конфет нету.
Макс встал и ушел в кухню. Вернулся с помидором и двумя кусками
– Господи, да у тебя ж тут совсем жрать нечего.
– Надо в магазин сходить.
– Знаешь,- сказал Макс,- если бы мне перед толпой читать пришлось, я б им вдарил – так, чтоб обиделись по-настоящему.
– Ты б запросто.
– Я только писать не могу. Наверно, буду с магнитофоном ходить. Я на работе иногда сам с собой разговариваю. А потом запишу, чего наговорил, у меня выйдет рассказ.
Макс был полуторачасовым. То есть выносить его можно было лишь полтора часа. Он никогда не слушал, только говорил сам. Через полтора часа он встал.
– Ну, мне пора.
– Ладно, Макс.
Макс ушел. Говорил он всегда об одном и том же. Как «вдарил» кому-то в автобусе. Как однажды познакомился с Чарльзом Мэнсоном*. Как мужику лучше с блядью, чем с порядочной женщиной. Весь секс – он в голове. Максу не требовались ни новая одежда, ни новая машина. Он был одиночкой. Люди ему без надобности.
* Чарльз Миллз Мэнсон (р. 1934) – руководитель коммуны культового типа («Семьи Мэнсона»), ответственной за несколько убийств в конце 1960-х гг. в штате Калифорния.
Джо зашел на кухню и отыскал банку тунца, сделал себе три сэндвича. Вытащил припрятанную пинту скотча, налил себе с водой хорошенько. Крутнул радио на классическую станцию. Вальс «Голубой Дунай». Выключил. Сэндвичи доел. Позвонили в дверь. Джо подошел и открыл. За дверью стоял Хайми. У него была непыльная работенка в каком-то муниципалитете под Лос-Анджелесом. Хайми был поэт.
– Слышь,- сказал он,- я ж тут книжку придумал, «Антология лос-анджелесских поэтов», так давай не будем, а?
– Ладно.
Хайми сел.
– Нам нужно другое название. По-моему, у меня есть. «Милость к поджигателям войны». Ты прикинь.
– Вроде ничего,- сказал Джо.
– И можно сказать: «Эта книжка посвящается Франко, Ли Харви Освальду и Адольфу Гитлеру». А я ж еврей, тут кишка нужна не тонкая. Что скажешь?
– Звучит.
Хайми встал и, как водится, изобразил типичного старорежимного толстого еврея, очень еврейского такого толстяка. Всего себя заплевал, потом сел. Хайми очень забавный. Забавней Хайми Джо никого не знал. Держался Хайми час. Через час он встал и ушел. Говорил он всегда об одном и том же. Что большинство поэтов – дрянь. Это ужас, такой ужас, что животики со смеху надорвешь. И что тут сделать?
Джо начислил себе еще скотча с водой, подошел к машинке.
– А давай я приеду и выпью с тобой пива? – сказал Даннинг.
– Слушай, а потом нельзя? – спросил Джо.
– А че такое? Пишешь?
– Только начал.
– Лады. Тогда отваливаю.
– Спасибо, Даннинг.
Джо опять сел за машинку. Неплохо пошло. Он добрался до середины страницы и тут услышал шаги. Затем постучали. Джо открыл дверь.
Два пацана совсем. Один чернобородый, второй гладко выбрит.
Бородатый пацан сказал:
– Я вас видал на последнем вечере.
– Заходите,- сказал Джо.
Они зашли. Приволокли шесть бутылок импортного пива – зеленых бутылок.
– Принесу открывашку,- сказал Джо. Посидели, пиво пососали.
– Хороший был вечер,- сказал бородатый пацан.
– А кто на вас больше всего повлиял? – спросил безбородый.
– Джефферз. Длинные поэмы. «Тамар», «Чалый жеребец». И так далее.
– А новые писатели вас интересуют?
– Нет.
– Говорят, вы из подполья выходите, вы теперь в истеблишменте. А сами что об этом думаете?
– Ничего.
Еще такого же поспрашивали. Дольше бутылки не продержались оба. Остальные четыре пива оприходовал Джо. Через 45 минут пацаны ушли. Но бородатый уже в дверях сказал:
– Мы еще придем.
Джо опять сел за машинку с новым стаканом. Печатать уже не получалось. Он встал и подошел к телефону. Набрал номер. Подождал. Она была дома. Ответила.
– Слушай,- сказал Джо,- забери меня отсюда. Давай я приду и там залягу.
– Ты что, хочешь на ночь остаться?
– Да.
– Опять?
– Да, опять.
– Хорошо.
Джо свернул за угол крыльца и прошел по дорожке. Она жила в четвертом или пятом дворе. Джо постучал. Лу ему открыла. Свет не горел. На ней были одни трусики, и она сразу отвела его к постели.
– Боже,- простонал он.
– Что такое?
– Ну, все это как-то необъяснимо – или почти необъяснимо.
– Давай раздевайся и ложись.
Джо так и поступил. Вполз на кровать. Сначала не знал, удастся ли еще раз. Столько ночей подряд. Но тело ее было рядом – и молодое притом. И губы – раскрытые, настоящие. Джо вплыл. Хорошо в темноте. Как надо ее обработал. Даже съехал пониже и языком эту пизду, языком. Затем взгромоздился и тут же, после четырех-пяти толчков, услыхал голос…