Музыка горячей воды
Шрифт:
Маркс выскочил на крыльцо с пишущей машинкой. Не портативной – обычная модель, и Маркс тащил ее, ковыляя по ступенькам, несколько раз чуть не упал.
– Я выкину твою голову,- орала Карен.- Я выбрасываю твою голову!
– Валяй,- ответил Маркс- Прямо на помойку. Марджи увидела, как Маркс загрузил машинку
в свой автомобильчик, а с крыльца вылетел крупный тяжелый предмет – очевидно, голова – и приземлился у Марджи на газоне. Отскочил и упокоился у большого куста роз. Маркс уехал. В доме Карен Ривз погас свет, и наступила тишина.
Когда
о, у меня эскадроны боли
батальоны и армии боли
континенты боли
ха, ха, ха
и
у меня есть ты
Марджи доела яйца, добавила две капельки бренди во вторую чашку кофе, выпила, надела брюки в зеленую полоску, желтый свитер и – так в 43 выглядела Кэтрин Хепберн – сунула ноги в красные сандалии, после чего вышла во двор. Машины Маркса на улице не было, а в доме Карен стояла тишина. Марджи подошла к розовому кусту. Лепная голова лежала под ним лицом вниз. Сердце Марджи забилось сильнее. Она подняла ногу и перекатила голову – с земли на нее глянуло лицо. Определенно Маркс Реноффски. Марджи подняла Маркса и, бережно прижимая к бледно-желтому свитеру, унесла в дом. Поставила его на пианино, затем смешала себе бренди с водой и, пока пила, сидела и смотрела на голову. Корявый Маркс и уродливый, но очень настоящий. Карен Ривз – хороший скульптор. Марджи была благодарна Карен Ривз. Она еще поразглядывала Маркса – по голове все было видно: доброту, ненависть, страх, безумие, любовь, лукавинку, но главное – любовь и лукавинку. В полдень, когда в эфир вышла станция КСУК с классикой, Марджи сделала погромче и принялась пить с подлинным наслаждением.
Около четырех, по-прежнему под бренди, она с ним начала разговаривать:
– Маркс, я вас понимаю. Я могла бы подарить вам истинное счастье.
Маркс не ответил – он лишь стоял у нее на пианино.
– Маркс, я читала ваши книги. Вы – чувствительный и одаренный человек, Маркс,- и очень забавный. Я вас понимаю, милый. Я не такая… как та, другая женщина.
Маркс продолжал ухмыляться, глядя на нее щелочками глаз.
– Маркс, я могла бы играть вам Шопена… ноктюрны, этюды.
Марджи села за пианино и заиграла. Вот он, Маркс. Ведь ясно же – он никогда не смотрит футбол по телевизору. Вероятно, наслаждается Шекспиром, Ибсеном и Чеховым по Каналу 28. И, как и в своих стихах, он замечательный любовник. Марджи налила себе еще бренди и продолжила играть. Маркс Реноффски слушал.
Когда концерт окончился, она посмотрела на Маркса. Ему понравилось. Марджи точно знала. Она поднялась. Голова Маркса была прямо перед ней. Марджи подалась вперед
Наутро Маркс по-прежнему стоял на пианино. Маркс Реноффски, поэт, современный поэт, живой, опасный, милый и чувствительный. Марджи выглянула в окно. Его машины еще нет. Держится подальше. Он держится подальше от этой… стервы.
Марджи повернулась и заговорила с ним:
– Маркс, вам нужна хорошая женщина. Она зашла на кухню, поставила вариться два
яйца, добавила в кофе капельку бренди. Мурлыкала себе под нос. День был похож на вчерашний.
Только лучше. Ей было лучше. Она еще почитала стихов Маркса. И даже сама написала стихотворение:
эта божественнейшая случайность
свела нас
вместе
хотя ты – глина
а я – плоть
мы соприкоснулись
мы как-то соприкоснулись
В четыре позвонили в дверь. Марджи подошла и открыла. Там стоял Маркс Реноффски. Он был навеселе.
– Лапа,- сказал он,- мы знаем, что голова у тебя. Что ты собираешься делать с моей головой?
На это Марджи не смогла ему ответить. Маркс протолкнулся мимо нее в дом.
– Ладно, где эта чертова дрянь? Карен хочет ее обратно.
Голова стояла в музыкальной комнате. Маркс походил по дому.
– Ничего у тебя тут. Живешь одна, а?
– Да.
– А че такое, мужиков боишься?
– Нет.
– Слушай, когда Карен меня в следующий раз вытурит, я к тебе завалюсь. Лады?
Марджи не ответила.
– Ты не ответила. Значит, лады. Ну, отлично. Только мне все равно голову надо забрать. Слушай. Я заметил, ты Шопена играешь, когда солнце садится. В тебе виден класс. Мне нравятся классные девки. И бренди наверняка глушишь, а? – Да.
– Начисли-ка и мне. Три пальца на полстакана воды.
Марджи зашла в кухню. А когда вышла со стаканом, Маркс уже был в музыкальной комнате. Он нашел голову. Стоял, опираясь на нее – локтем прямо на макушку. Марджи дала ему стакан.
– Спасибо. Ага, класс – в тебе есть класс. Рисуешь, пишешь, сочиняешь? Чего-нибудь еще делаешь, кроме Шопена?
– Нет.
– А,- сказал он, подняв стакан и одним махом его ополовинив.- Спорим, делаешь.
– Что делаю?
– Ебешься. Спорим, ебаться ты мастерица.
– Не знаю.
– Ну а я знаю. И не стоит транжирить. Не хочу я, чтоб ты это транжирила.
Маркс Реноффски допил и поставил стакан на пианино рядом с головой. Подошел к Марджи, схватил. От него воняло рвотой, дешевым пойлом и беконом. Иголочные острия волос у него в бороде тыкались Марджи в лицо, пока он ее целовал. Потом он отстранил лицо и оглядел ее своими крохотными глазками.
– Ничего не упускай в жизни, лапа! – Она телом почувствовала, как напрягся его пенис- Пизду я тоже ем. А не ел, пока полтинник не стукнуло. Меня Карен научила. Теперь мне равных в мире нет.