Мученик
Шрифт:
За несколько недель до этого нас позвали в ещё менее примечательную деревню на западе с обещанием точных сведений касательно местоположения Рулгарта. Элберт терпеливо и добродушно выслушал очевидно выдуманную историю информатора, а потом задал один уместный вопрос: «Какого цвета глаза у лорда Рулгарта?». Вышло так, что информатор угадал верно: голубые. Но это явно была догадка, за которую он заплатил поркой и пожизненным приговором на Рудники.
А вот Отрубу гадать не пришлось.
– Кто-то называет их голубыми, – быстро ответил он на бесстрастно заданный вопрос Элберта. – Но я бы сказал, что они скорее сероватые, как море в пасмурный день,
– Говори правду, – сказал ему Элберт, забирая его кружку, и поднялся, чтобы подставить её к крану бочонка в углу, – и тебе хватит монет, чтобы купить свой корабль. Будут назвать тебя капитан Отруб. – Он вернулся к столу и поставил кружку, положив большую руку негодяю на плечо. – Здорово было бы, да?
– Здорово. – Отруб снова покачал головой и схватил кружку. Его руки всё ещё дрожали сильнее, чем следовало.
– Этот гад лжёт, – сказал я, встав на ноги и доставая кинжал из ножен на поясе. Отруб пытался встать, но внезапно тяжёлая рука Элберта удержала его на месте. – Рулгарт Колсар, Алундийский Волк, – насмешливо прорычал я, – стал бы дышать вонью отбросов вроде тебя? – Я бросился вперёд и схватил его за грязную и влажную овчину. – Ты считаешь меня каким-то знатножопым полудурком?
– Тихо, тихо, – умиротворяюще попрекнул меня Элберт, не давая Отрубу подняться, в то время как кончик моего кинжала приближался к его глазу. – Наверняка капитан Отруб может подтвердить правоту своих слов. – Он по-дружески пихнул разбойника по плечу. – Так ведь, капитан?
– В-вы же писарь, да? – промямлил Отруб, пытаясь отпрянуть от меня, но королевский защитник крепко держал его. – Тот самый, который удержал замок Уолверн?
– И что с того? – спросил я, держа кинжал на волосок от его дёргавшегося глаза.
– Его светлость сказал, что надо было убить вас у реки. Сказал, что если бы он знал, что случится, то Кроухол в тот день покраснел бы от вашей крови, и от крови вашей суки-мученицы.
Я сдержал желание проткнуть его за оскорбление. Слова легко слетали с его губ, и я сомневался, что ему хватило бы ума их выдумать.
– Так и сказал? Тебе? – фыркнул я. – Да он бы с тобой и словом не обмолвился.
– Не мне, а своему племяннику, лорду Мерику. Иногда они говорили по ночам, ясно? Я подобрался поближе и нашёл местечко, где мог подслушивать.
– И о чём же они говорили по ночам?
– В основном планировали засады, набеги и убийства. – Глаза Отруба метнулись от меня к Элберту и обратно. – И о вас двоих. Он очень хочет убить вас обоих, и бесится оттого, что не может, особенно когда в горах зима лютует. – Я немного отклонился, не услышав лжи в потоке его слов. – Планируют остаться там до весны, ясно? По правде говоря, больше им податься некуда. На юге есть сочувствующие лорды и леди, которые предлагают укрытие, но его светлость не хочет рисковать в путешествии, поскольку местность там слишком ровная, а припасов чересчур мало. Так что он пробудет там до весны, милорды. Даю вам слово и клянусь всеми мучениками, какими только захотите.
– Как будто тебе не похер на мучеников, – проворчал я, хоть и с некоторым удовлетворением. Я ещё не слышал от этого человека явной лжи, и всё же нотка страха в его голосе заставила меня помедлить. Она по-прежнему туманила его лихорадочный взгляд, и я подумал, что её породило нечто более глубокое, чем угроза моего клинка.
– Есть что-то ещё, –
Он засопел, пуская изо рта едкие пары, его тощая грудь вздымалась, а глаза влажно моргали. Когда он заговорил, слова доносились шёпотом, а в тоне звучало удивление от признания в грехе, о котором он не хотел, чтобы стало известно.
– Мой брат…
Я сжал руку на его шее.
– Что с ним?
– Я его убил. – Он, поперхнувшись, замолчал, и я почувствовал, как сжалось его горло, когда он сглотнул. Дальше его слова полились хныкающим потоком: – Я убил своего брата. Мы стояли в дозоре, и я сказал ему: «Пойдём, заберём те соверены, пока не отморозили яйца». Но он отказался, сказал, мол, мы должны его светлости за то, что он нас не повесил в тот раз, когда мы украли тех коз, и всё болтал, что от меня никакого толку, что я сраный трус, и потому-то мама и не любила меня. И тогда я убил его… – Слёзы залили его глаза, он плотно их зажмурил, от рыданий содрогаясь в моей руке всем своим тощим телом. – Я убил своего брата, – выдохнул он, когда я разжал руку и отступил назад. – Ткнул его в шею, да… Я убил своего брата…
Я дал ему выплакаться, и чуть наклонил голову, сигнализируя лорду Элберту отойти. Он послушно ретировался на табуретку возле пивного бочонка в углу, пока Отруб брал себя в руки. Это заняло раздражающе много времени, но я сдержался и не стал запугиванием приводить его в чувство. Вина – это странный яд, ибо она может как укрепить, так и ослабить. Этот человек встал на дорогу, с которой не мог свернуть, и опечатал свой выбор кровью родни. Если он примет это, то злодейская порода не оставит ему иного выбора, кроме как идти дальше по пути предательства. Так что я сидел и ждал, пока жадный хорёк изольёт свою печаль и вернётся к хнычущему подобию здравомыслия.
– Что ты сделал с телом? – спросил я спокойным и деловым тоном, как один разбойник другого.
– Сбросил с утёса. – Отруб удержался от новых рыданий и вытер ладонью сопли из-под носа. – С высокого и далеко от башни. Они не найдут.
– Но заметят, что ты исчез, – сказал я.
– Банда его светлости постоянно теряет людей, особенно в горах. Некоторые просто поедят и уходят домой, другие падают с уступов. Думаю, сотни четыре было, когда он повёл нас на юг. Когда я… уходил, оставалось около пяти десятков.
– Помимо брата, ты говорил кому-нибудь о своих намерениях?
– Блядь, нет. – Он хохотнул от абсурдности моего вопроса. – Последнего бедолагу, которого его светлость заподозрил в предательстве, привязали к дереву и вырезали ему язык. Там его и оставили, а кровь заливала ему рот, и прямо там замерзала.
Всё это было для меня похоже на правду. Поддерживать преданность даже самых верных бойцов посреди зимы будет нелегко, особенно после удручающей потери Хайсала и скверной судьбы герцогини Селины. По всей видимости, лорд Рулгарт пребывал в упадке и коротал дни, сидя в башне и планируя убийства, которые у него мало шансов совершить. «Возможно, он сошёл с ума», подумал я, хотя такая мысль не принесла утешения. «Безумие легко может сделать его ещё более опасным. Волк, загнанный в угол, всё равно может укусить, а укус бешеного волка куда опаснее».