Мученик
Шрифт:
– И зачем же, мастер Писарь?
– Мы в осаде. – Я постарался говорить спокойно. Наше взаимопонимание и впрямь выросло после её излечения, но это не означало, что она утратила раздражающую способность загадочно отвечать на разумные предложения. – Наш противник пока бездействует, но это уж точно не будет продолжаться долго. Нет ничего постыдного в том, чтобы призвать на помощь, когда это необходимо.
– Совершенно верно. – Эвадина одобрительно склонила голову. – И я не вижу ничего постыдного в том, чтобы звать на помощь, когда придёт пора. А сейчас, господа, – она одарила всех нас улыбкой и направилась к лестнице, – продолжайте исполнять свои обязанности и обеспечьте должный уровень бдительности.
***
Неделя
«И вот», читал я, «из-за предательства этой блудницы я оказался в самом бедственном положении. О, милая Эффия, столь прекрасная лицом и телом, скрывавших уродливую жадность сердца. Не оставила бедному писарю, от которого она видела только доброту, ничего, помимо холодного очага и пустого кошелька. На последние шеки я хотел залить свои печали добрым крепким элем, и в пивнушке встретил чуткого человека с рассказом о богатствах, которые можно отыскать в Пустошах».
Далее Улфин описывал, как этот чуткий парень привлёк его в банду таких же обедневших душ, намеревавшихся пересечь горы и отправиться в Пустоши в поисках сокровищ. О конкретной природе этих сокровищ Улфин говорил расплывчато, что я приписал либо неловкости, обусловленной их несуществованием, либо желанием помешать другим их отыскать. Настоящие они были или нет, но его повествование ярко описывает полный провал этой экспедиции. Предприимчивый главарь банды умер от холода на горе меньше месяца спустя после начала путешествия. Прочие дезертировали вскоре после этого, и только Улфин с двумя спутниками продолжили поиски. Улфин приводит досадно мало объяснений о судьбе этих спутников, ограничившись «ужасными действиями, на которые людей толкает голод». Ясно только что он вышел из гор в Каэритские Пустоши один и едва живой от голода.
«Итак, я ожидал, что непременно упаду, когда мои ноги окончательно меня подведут, и вот тут-то мне и настанет конец. Я нашёл сугроб, в который плюхнулся, как в бесконечно радушное одеяло, дарующее сон, крепче когда-либо изведанного мной. Но, благодаря провидению и замечательным инстинктам юности, этот сон оказался милосердно кратким. Моё пробуждение оказалось суровым, полным криков и пощёчин от ребёнка».
Оказалось, Улфина вытащил из сугроба каэритский мальчик лет десяти от роду и дотащил странного полумёртвого чужака в ближайшее поселение. И здесь рассказ Улфина становится особенно путаным, в основном потому что он, видимо, провёл значительное время в бредовом состоянии. Когда он полностью вернулся в чувство, оказалось, что он находится среди людей, говоривших на языке, которого он не понимает, и большинство из них смотрят на него с безразличием, презрением или же открытой враждебностью.
«Несколько раз их массивный вождь хотел пробить мне череп своим топором странной формы, и каждый раз его отговаривал от убийства спасший меня из сугроба мальчик. «Эспета!», кричал
Согласно Улфину, «Эспета» относится к каэритскому обычаю касательно обращения с чужаками. Познания их языка оставались у писаря ограниченными, несмотря на долгие месяцы, что он провёл в их компании, но в конце концов он набрался достаточного понимания, чтобы предпринять попытку перевода. У слова нет прямого эквивалента в альбермайнском, но Улфин переводит его как «с открытой рукой». По всей видимости, по давнему обычаю, человеку, который входит «с открытой рукой» в Каэритские земли – то есть без оружия и без желания причинить вред, – тому тоже нельзя причинять вред.
– Эспета, – тихо повторил я, положив книгу на грудь. Покопавшись в воспоминаниях о цепаре, Райте и Ведьме в Мешке, я не смог вспомнить ни разу, когда бы они использовали это слово. Поэтому произношение оставалось загадкой, как и многое другое, что касалось каэритов.
Мои раздумья прервал стук и грохот захлопнувшейся двери, а потом донеслось эхо топота сапог по ступеням. Эйн, Уилхем и я разместились на втором этаже башни, а Верховая рота спала в главном помещении внизу, неусыпно охраняя Эвадину. От усиливающейся дроби спешащих ног Уилхем очнулся от дрёмы и сел на койке, а я, тихо ругнувшись, закрыл свою книгу. Битва, решил я, наконец-то начинается. Однако, когда Эймонд показался на лестнице, с бледным лицом и блестящими от паники глазами, он принёс более удивительные новости.
– Мастер Писарь, милорд, – сказал он. – Леди… вам надо пойти.
– Что такое? – простонал Уилхем, скидывая ноги с койки, и потянулся к мечу. От следующих слов Эймонда его утомлённость как рукой сняло:
– Она выезжает. – В ответ на наши ошеломлённые взгляды он добавил: – Сейчас.
***
– Эви, что ты делаешь? – забыв все формальности крикнул Уилхем, спеша через двор к Эвадине. Она сидела в доспехах на Улстане, а перед ней, громко звеня цепями, опускался мост.
– Держу своё слово, Уил, – ответила она. – Я сказала лорду Рулгарту, что поеду в Хайсал, а сама уже несколько недель сижу за этими стенами. Чувствую себя обесчещенной своей ленью.
– Да ради всех мучеников! – Уилхем протянул руку, чтобы схватить уздечку Улстана, но Эвадина уже пришпорила жеребца, и тот помчался вперёд.
– Оставайтесь тут! – крикнула она через плечо, а боевой конь уже грохотал по мосту. – И не волнуйтесь за меня!
– Верховая Гвардия, по коням! – крикнул Уилхем и побежал к конюшням. – Элвин! – крикнул он, видя, что я всё ещё смотрю вслед удаляющейся Эвадине. Свет факелов на стенах кратко блеснул на её доспехах, а потом темнота поглотила и коня, и всадницу, и дальше их продвижение отмечал лишь мерный топот копыт Улстана.
– Ей нужна кровь, – прошептал я, и обернулся, почувствовав руку Уилхема на своём плече.
– Надо ехать за ней, – сказал он.
– Нет, – ответил я. – Она очень скоро вернётся. Надо поднять всех на стены.
Уилхем ошеломлённо покосился на меня, раздражённо наклонился ко мне и чуть тише спросил:
– Ты спятил, как и она? – Я давно подозревал, что Уилхем лишь отчасти верит в божественные дары Эвадины, и теперь увидел, что даже этой части в его душе нет. Он яростно любил её, как брат любит сестру, в этом я не сомневался, но это была отчаянная любовь к той, кого он считал не от мира сего. Он оставался не из-за веры, но чтобы оберегать её жизнь.